Літопис запорізької полiцiї

Україна понад усе!

понедельник, 14 декабря 2020 г.

Сорок лет среди грабителей и убийц. Пути́лин И.Д.

 


Пути́лин Ива́н Дми́триевич - первый начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга. Провёл тысячи расследований. Действительный статский советник. Тайный советник.  Незадолго до смерти закончил биографическую книгу «Сорок лет среди грабителей и убийц»

 

40 лет среди грабителей и убийц

Вещий сон под Рождество

   События, о которых я хочу рассказать, происходили давно и как раз под Рождество. На льду речушки у Средней Рогатки полиция нашла убитого и ограбленного, в одном белье, мужчину. Голова у него была проломлена, на шее затянута веревка, к концу ее привязан черенок от деревянной ложки.

   Я подъехал в одно время с властями. Осмотрев труп, я подумал, что убивали в другом месте, а сюда его приволокли, для того и черенок пристроили -- легче тащить. А следов нет, снегом запорошило.

   Вначале никто из местных не мог опознать убитого, только вдруг бежит женщина, красивая, лет сорока пяти, беременная. Подбежала, увидела труп, всплеснула руками и заголосила:

   -- Сын мой, сыночек! Колюшка мой родной!

   Я к ней.

   -- Позвольте узнать, кто вы будете?

   -- Я Анна Степанова, а это сын мой Николай.

   Говорит так бойко, ясно, а сама трясется.

   -- А кто вы такая?

   Она объяснила, что живет в получасе ходьбы от этого места и имеет маленькую сапожную мастерскую.

   -- Пойдем, -- говорю, -- к вам, пока его уберут да доктор осмотрит.

   Пошли. Она плачет, убивается, а я ее утешаю. Приходим. Домик такой чистенький, две комнатки и большая мастерская, а при ней кухня. Вошли мы в комнату, я снял шубу, сел и повел с ней беседу.

   -- Как звать вас? -- спрашиваю.

   -- Анна Тимофеевна.

   -- Что же, Анна Тимофеевна, любили вы сына вашего?

   Она опять залилась слезами.

   -- Господи, -- говорит, -- как же не любить-то! Один он у меня. Покойник умирал, только о нем думал...

   -- Так вы вдова? -- спрашиваю и на ее фигуру смотрю.

   Она смутилась.

   -- Вдова. Восьмой год.

   Я сделал вид, что ничего не заметил, и дальше про сына спрашиваю, любил ли он ее, путался ли с кем, пил ли.

   -- Смирный был, непьющий, почтительный. На Путиловском заводе работал и жил там, комнатку имел. По субботам прямо ко мне, и все воскресенье у меня. А в понедельник поднимется в пять часов -- и на завод. И теперь шел, голубчик, да не дошел!.. -- и снова плачет.

   -- А получал много?

   -- Какое! Восемь гривен в день.

   -- Как же так? Сына любите, достаток у вас, видимо, есть, а он за восемьдесят копеек работал?

   -- А вот подите! Такой почтительный. Покойник мне заведение оставил и деньгами двадцать тысяч. Я говорю ему: "Куплю тебе домик, землю, женись и мать утешай". Нет! "Не хочу вам в тягость быть". Так и уперся.

   Рассказала, во что сын был одет. Пальто с воротником, шапка, сапоги, брюки, жилет, часы и пиджак теплый, нанковый. Сама ему шила. В этом пиджаке она по его указанию внутренний карман с левой стороны на правую перешила, да за неделю до его смерти новую пуговицу пришила. Таких-то уже не было, так она большую приспособила.

   Все расспросил я, а под конец говорю ей прямо:

   -- А теперь назовите и покажите мне вашего любовника!

   Она так и зарделась. Молчит.

   -- Вы, -- говорю, -- мне уж все по совести, как на духу.

   -- Василий Калистратов, у меня в подмастерьях.

   -- А повидать его можно?

   -- Можно. Он дома, надо полагать. Вася! Василий! -- позвала она в дверь.

   -- Сейчас, Анна Тимофеевна, -- голос такой приятный, откровенный.

   Через минуту вошел. Рослый, красивый, лицо открытое. Я поглядел на него, и он мне сразу понравился. Заметил только, что он очень бледен. Поговорили по пустякам, и я уехал.

   Дело мне показалось неважным, и я поручил его своему помощнику.

   -- Знаете, -- говорит он, -- Иван Дмитриевич, убийца -- Калистратов! Все укладывается так. Он любовник, у нее деньги и прочее, сын -- наследник, да еще она его любит. Убрать сына, и этот Васька -- хозяин. Надо разузнать, где он был в эти часы.

   Я и сам думал так же, только сердце не соглашалось. Так-то так, а не похож он на убийцу.

   Я велел собрать сведения об убитом.

   Ушел Николай Степанов с завода двадцать четвертого декабря в шесть часов. Ходу ему до дому не больше часа, а до этой речонки -- с полчаса. Значит, убийство совершилось между шестью и семью часами.

   Стал узнавать, где этот Василий был.

   Ходил в Шереметьевку, и именно в эти часы. Путь его лежал именно через это место. Когда он вернулся, хозяйка очень беспокоилась о сыне, а он спокойно так сказал:

   -- Ничего ему не сделается, придет!

   Все складывалось против Калистратова, но я велел Теплову вида не подавать и только следить за подозреваемым.

* * *

   Надо вам сказать, что было у меня обыкновение: возле того места, где преступление совершилось, в народе толкаться да прислушиваться. Иногда пустое слово на след наводит. Так и тут. Хожу я, брожу, со всеми говорю, иных допрашиваю. И наткнулся тут на железнодорожную сторожку, что у Средней Рогатки.

   Сторожей было два. Один черный, а другой рыжий. Черный -- человек как человек, а рыжий мне сразу не понравился.

   Я его на допрос. Начинаю расспрашивать, где он был в эти часы, не слыхал ли криков, не видал ли чего подозрительного, когда именно поезда проходят, много ли работы у него, знал ли он этого Степанова, в чем одет был?

   Отвечает он мне и все время сбивается. То говорит, что на пути был и ничего не видел, то утверждает, что в сторожке сидел. Потом уверяет, что путь осматривал, а то вдруг вспоминает, что с приятелем, другим сторожем, сидел. Путается, а как ему скажешь, он запрется.

   -- Я этого не говорил...

   -- Как не говорил? Ведь записано.

   -- Не могу знать. Я -- человек темный, грамоте не учен, а говорить того не говорил.

   Сделал у него обыск -- ничего подозрительного, но чувствую я, всем естеством чувствую, что связан он с этим делом. То ли пособлял, то ли сам сработал.

   Позвал Теплова и говорю: так и так, рыжий этот -- преступник, и его надо арестовать. А Теплов умоляет, чтобы я Василия арестовал.

   -- Никуда от нас не уйдет Василий, -- говорю я, -- надо за рыжего взяться.

   -- Нет, Иван Дмитриевич, -- отвечает он, -- рыжего вы тоже можете арестовать, а Василия -- уж для меня, пожалуйста.

   Ну, мне что же -- арестовал.

   Василий побледнел как полотно.

   -- Если, -- говорит, -- насчет убийства, то Богом клянусь, не повинен!

   Анна Тимофеевна плачет, рекой разливается. Жалко мне их, а забрал, но забрал и рыжего.

* * *

   Прошел, наверное, день, как я арестовал их обоих, и вдруг приходит ко мне сама мать убитого, Анна Степанова.

   -- Здравствуйте, я к вам!

   -- Здравствуйте, -- отвечаю. -- С чем пришли? Новости есть?

   -- Не знаю, как и сказать вам, -- начала она, садясь возле стола. -- Теперь вот, как я одна осталась да все думаю про горе свое, так мне многое припомнилось, о чем раньше и невдомек было. Соседка моя, Агафоновна, говорит: "Иди да иди", -- я и пошла. А теперь думаю, может, глупости все это.

   -- Никаких, -- говорю я ей, -- глупостей быть не может, потому что иногда самый пустяк вдруг все дело проясняет. Пожалуйста, рассказывайте.

   Она начала рассказывать. Поначалу тихо, спокойно, а потом очень разволновалась.

   -- Был у сына моего сон, -- сказала она, -- тогда-то был пустой, а теперь выходит, что был он от Господа ангелом-хранителем ему внушен. Говорила я вам раньше, что он завсегда в праздники у меня ночевал, а утром в пять часов вставал и на завод шел?

   Я кивнул, а сам, пока она говорила, приказал, чтобы рыжего привели. Хотел его еще порасспросить кое о чем.

   А она продолжает:

   -- Ну вот, был он у меня, голубчик, в последнее воскресенье. Он спал завсегда подле меня, в чуланчике. Сплю я это и вдруг слышу страшный крик. Я вскочила, зажгла огонь и пошла к сыну. А он, голубчик, сидит на постели, бледный, как наволочка у подушки, весь в поту и трясется. "Колюшка, говорю, -- что с тобой?!" "Страшное, -- говорит, -- маменька, привиделось. Будто пошел я от вас на завод, и на меня подле самого железнодорожного полотна пять человек напали и бить стали. Вот до сих пор дрожу". Перекрестила я его и говорю: "Сон сном, а только ты, сыночек, не ходи сегодня по своей дороге, а пойди по другой". Он так больше и не заснул, а в пять часов ушел.

   -- И все? -- спрашиваю я.

   -- Нет, дальше еще страшнее и изумительнее, батюшка. Весь день мне было страшно за Колюшку. Я даже Василию об этом говорила. Потом легла спать и вдруг тоже сон вижу. Будто темная ночь, и снег крутит. Пусто кругом так. Сторожка стоит, а вокруг ни души. Гляжу, идет мой Коля и так-то торопится, и вдруг как выбегут пять человек, таких страшных, и с ними один рыжий, высокий. Замерла я от страха, хочу крикнуть, а они уже на него напали и душат его... Я побежала к нему, кричу, зову на помощь...

   Тут меня Василий разбудил. Проснулась я сама не своя, дрожу вся. На следующий же день к сыну пошла. Он здоровый, веселый. "К празднику, говорит, -- ждите..." Я и ушла.

   Она перевела дух, вытерла вспотевшее лицо и опять начала рассказывать.

   -- Жду я его в тот-то день, двадцать четвертого, кофей сварила, а он не идет. Василий ушедши, ребята тоже, и так-то жутко, и все о Николаше беспокойство. Ждала, ждала и все думала, что это он запоздал... Вдруг...

   Тут она побледнела и почти шепотом заговорила:

   -- Как что-то загремит, загукает мимо окон. Словно бы пожарные пронеслись. Дом так весь и затрясся. Я обмерла. С нами крестная сила!

   Сижу ни жива ни мертва и не знаю, как Василия дождалась. Он пришел, я ему говорю, а он усмехается.

   Был мне праздник не в праздник, и тоскую я, и боюсь, и сама не своя спать легла. Сплю, и опять сон. Пришел ко мне будто тот рыжий, что с другими четырьмя тогда привиделся, две капли он. Пришел и со смехом говорит: "Ну, покончили мы твово сына, приказал тебе долго жить!" Я закричала и проснулась.

   В то время, как она рассказывала, привели ко мне рыжего. Она к двери боком сидела, а он у порога стоял. Кончила она говорить, повернула голову, да вдруг как закричит! У меня даже волосы дыбом.

   -- Он! Тот самый рыжий, что я во сне видела! Я тотчас велел его увести и стал ее успокаивать. Она все трясется и все твердит -- он да он!

* * *

   Позвал я опять Теплова и рассказываю все, а тот только улыбнулся.

   -- Эх, -- говорит, -- самое обыкновенное дело. Не видите вы, что баба пришла просто следы замести? Сына уже нет, его не вернуть, а любовник жив и в беде. Вот она его по-своему и выручает.

   Повозился я еще месяц с рыжим сторожем и Василием и за недостатком улик отпустил их, а дело следствием прекратил.

   После этого прошло так месяца два, а то и три.

   И вдруг... Из пересыльной тюрьмы, подпилив решетку, через окно сбежали четверо арестантов.

   На другой день получаем из Петергофа телеграмму, что задержаны четыре молодца, сказываются бродягами, но головы бриты, и, надо думать, они и есть те беглые арестанты.

   Написали мы, чтобы их доставили к нам, и вдруг меня мысль осенила: нет ли кого из них в нанковом пиджаке на вате, а если есть, то какой пиджак, какая подкладка и пуговицы? Сел, написал это и велел тотчас ответить подробно.

   Через день пришел ответ, и в нем как по заказу:

   "На одном был пиджак из нанки, на вате. Подкладка шерстяная, черная, в белых полосках, на левой стороне будто след от споротого кармана. Пуговиц по пять с каждого борта, роговые, темные, а одна, справа, верхняя, в сравнении с другими гораздо больше".

   Вот они! Вот и убийцы!

   И сейчас же мне припомнился сон. Во сне Степанова видела пятерых, а тут четыре разбойника. Кто же пятый? А пятый -- сторож рыжий!

   Пригласил я Теплова.

   -- Убийцы Степанова открыты!

   -- Кто?

   -- А вот кто! Извольте рыжего снова арестовать и потом, как тех привезут, очную ставку сделать.

   Теплов тотчас арестовал рыжего и привел его ко мне. Едва я увидел его, говорю:

   -- Теперь сознавайся, братец, потому как сюда везут твоих четверых приятелей!

   -- Каких приятелей?

   -- А беглых из тюрьмы, которые у тебя гостили! Это я уже от себя сказал.

   Дрогнул он и говорит:

   -- Точно, есть и моя вина! Только я не убивал...

   -- А что делал?

   Тут он все и рассказал.

* * *

   Дело так вышло.

   Сидел он у себя в сторожке, сапоги чинил. Вдруг дверь распахнулась, ввалились четыре арестанта в серых куртках и прямо на него. Давай им есть, пить, деньги и одежду на всех.

   Он перепугался до смерти и отдал им все, что мог.

   Съели они весь хлеб, кашу, квас выпили. Взяли всю его одежонку, старую и новую, а на четверых всего этого мало. Наряжаются они, а один выглянул в окно и говорит:

   -- Вон добрый человек идет, он нам поможет.

   А это несчастный Степанов.

   Тут дело темное. Рыжий говорит, что он не помогал им, а надо думать, помогал.

   Взяли из сторожки молоток, которым рельсы пробуют, и вышли на дорогу. Степанов увидел их и побежал. Они нагнали его, повалили...

   Все, как во сне! Убили ударом молотка, а потом бросили и хотели идти.

   Рыжий перепугался. Разбойники уйдут, труп оставят, а его затаскают, а то и засудят. "Помогите уволочь его!" Они согласились. Нашел рыжий веревку, затянул ее на шее убитого, привязал черенок от ложки, чтобы ловчее тащить было, и они потащили труп к речке. Трое волокли, а двое следы заметали.

   Труп бросили. Беглые пошли дальше, а рыжий вернулся в сторожку и на полу всю кровь выскоблил, а снег, что пошел вскорости, все следы запорошил.

   Так и погиб Николай Степанов, увидевший вместе с матерью свою смерть во сне накануне Рождества.

  

Шайка разбойников-душителей

   Это была хорошо организованная шайка. Члены шайки -- наглые, энергичные, смелые. Одно время они навели на Петербург панику.

   Операции их начались в 1855 году. В конце этого года на Волховской дороге был найден труп мужчины, задушенного веревочной петлей. Расследование установило, что это был крестьянин Семизоров из села Кузьминского, что он ехал домой, был по дороге кем-то удушен, после чего у него взяли лошадь, телегу и деньги.

   Следом за ним на тон же Волховской дороге был удушен крестьянин деревни Коколовой Иван Кокко, причем у него взяты были лошадь с санями.

   Затем страшные преступники как будто переселились в Кронштадт, и там так же были убиты удушением веревочной петлей и ограблены друг за другом крестьянин Ковин и жена квартирмейстера Аксинья Капитонова.

   Потом убийство удушением Михеля Корвонена и легкового извозчика Федора Иванова, оба раза с ограблением и уже снова в Петербурге, на погорелых местах Измайловского полка.

   Следом за извозчиком Ивановым близ Скотопригонного двора был найден труп так же удушенного и ограбленного извозчика.

   Как сейчас помню панику, охватившую жителей столицы, а особенно извозчиков.

   Нас же угнетало чувство бессилия. Я был тогда еще маленьким человеком, помощником надзирателя при Нарвской части, но начальство уже отличало меня.

   Пристав следственных дел, некий Прач, толстый, краснолицый, с рыжими усами, самоуверенно говорил:

   -- Небось откроем! У меня есть такие люди, которые ищут, и сам я гляжу в оба!

   Но он больше глядел в оба... кармана мирных жителей своей части.

   Другое дело Келчевский.

   Он был стряпчим по полицейским делам той же Нарвской части и проявлял незаурядную энергию, особенно в ведении следствия. Мы с ним подолгу беседовали о таинственных убийцах. Как он, так и я, не сомневались, что в этих убийствах принимает участие не один и не два человека, а целая шайка.

   Конец этого года и начало следующего можно назвать буквально ужасными. За два месяца полиция подобрала одиннадцать тел, голых, замерзших, со страшными веревками на шее! Это были извозчики или случайные прохожие.

   Из одиннадцати подобранных тел девять удалось оживить благодаря своевременной медицинской помощи, и рассказы потерпевших были страшнее всяких придуманных рождественских рассказов.

   -- Наняли меня, -- вспоминал извозчик, -- два каких-то не то мещанина, не то купца на Рижский проспект, рядились за тридцать копеек, я и повез. Они песни поют. Только въехали мы с седьмой роты на погорелые места, они вдруг притихли. Я поглядел -- они что-то шепчутся. Страх меня забрал. Вспомнил про убивцев и замер. Кругом ни души, темень. Я и завернул было коня назад.

   А они: "Куда? Стой!" Я по лошади, вдруг -- хлясть! Мне на шею петля, и назад меня тянут, а в спину коленом кто-то уперся.

   -- А в лицо не помнишь их?

   -- Где ж? Рядили, мне и не вдогад!

   -- Возвращался от кума с сочельника, -- рассказывал другой. -- Надо было мне свернуть в Тарасов переулок, я и свернул. А на меня двое. Сила у меня есть, я стал отбиваться, только один кричит: "Накидывай!" Тут я почувствовал, что у меня на шее петля. А там запрокинули меня, и я обеспамятовал...

   И опять в лицо признать никого не может.

   Граф Петр Андреевич Шувалов, бывший тогда петербургским обер-полицеймейстером, отдал строгий приказ разыскать преступников.

   Вся полиция была на ногах, и все метались без толка в поисках следов.

* * *

   Трудное это было дело! Я потерял и сон, и аппетит. Не могут же скрыться преступники, если их начать искать как следует? И дал я себе слово разыскать их всех до одного, чего бы мне это ни стоило.

   Убийцы не только уводили сани и лошадей, но и раздевали своих жертв донага. Должны же они были сбывать куда-нибудь награбленное, а награбленное было типичное, извозчичье.

   Я решил утром и вечером бродить по Сенной, на Апраксином, на толкучке до тех пор, пока не найду или украденных вещей, или продавцов.

   С этой целью с декабря я каждый день наряжался то оборванцем, то мещанином, то мастеровым и шатался по известным мне местам, внимательно разглядывая всякий хлам.

   Дни шли, не принося результатов.

   Келчевский, посвященный в мои розыски, каждый день спрашивал с нетерпеньем:

   -- Ну, что?

   -- Ничего!

   Но вот однажды, а именно тридцатого декабря, я сказал ему:

   -- Кажется, нашел!

   Он оживился. -- Как? Что? Кого? Где?

   Но я ничего ему не ответил, потому что сам еще знал очень мало.

* * *

   Дело было так.

   По обыкновению я вышел на свою охоту вечером двадцать девятого декабря. Переодетый бродягой, шел я медленно мимо Обуховской больницы, направляясь к Сенной, чтобы провести вечер в малиннике, когда меня перегнали двое мужчин, по одежде -- мастеровые. Один из них нес узел, а другой говорил ему:

   -- Наши уже бурили ей. Баба покладистая...

   Меня словно что-то толкнуло! Дал я им пройти вперед и тотчас пошел следом. Они шли быстро, избегая людей, и для меня, человека опытного, стало ясно, что они несут продавать краденое.

   Недолго думая, я нащупал в кармане свой перстень с сердоликом и решил следить за этими людьми.

   Они миновали Сенную площадь и вошли в темные ворота огромного дома де Роберти. Через ворота вошли во двор и пошли вглубь, а я вернулся на улицу и стал ожидать их возвращения.

   Рисковать и идти за ними не было нужды. Место, куда они направлялись, я уже знал. Там, в подвале, жила солдатская вдова Никитина, известная мне скупщица краденого.

   Знала и она меня не по одному делу, и я пользовался у нее даже расположением, потому что всегда старался не вводить ее в убытки отобранием краденого и устраивал так, что пострадавшие люди за малую цену выкупали у нее вещи.

   Ждать мне пришлось недолго. Минут через пятнадцать -- двадцать вышли мои приятели, уже без узла.

   Я пошел им навстречу и у самого фонаря нарочно столкнулся с одним из них, чтобы лучше разглядеть его в лицо. Он выругался и отпихнул меня, но этого времени было достаточно, чтобы я узнал его в тысячной толпе.

   Я перешел на другую сторону и стал следить. Они зашли в кабак, наскоро выпили по стакану и вышли, закусывая на ходу печенкой.

   Один спросил:

   -- Ночевать где будешь?

   -- А в Вяземке, -- ответил другой. -- А ты?

   -- Я тут... С Лукерьей!

   Они остановились у дома Вяземского, этой страшной в свое время трущобы, и распрощались.

   Я тотчас вернулся в дом де Роберти и вошел прямо в квартиру Никитиной.

   Она пила за некрашеным столом чай, со свистом втягивая его с блюдца.

   Взглянув на меня, безучастно спросила:

   -- Чего, милый человек, надо?

   Я невольно рассмеялся.

   -- Не узнала?

   Она оставила блюдце и всплеснула руками.

   -- А вот те Христос, не признала! Ваше благородие! Вот обрядились-то! Диво!

   -- За делом к тебе, -- сказал я. Она тотчас приняла степенный вид и, выглянув в сени, старательно закрыла дверь.,

   -- Что прикажете, ваше благородие?

   -- У тебя сейчас двое были, вещи продали, -- сказал я. -- Покажи их!

   Она кивнула головой, беспрекословно подошла к сундуку и показала мне вещи.

   Я аж задрожал, как ищейка, напавшая на след: это были довольно старый полушубок и извозчичий кафтан с жестяной бляхой! Чего лучше! Предчувствие меня не обмануло, я напал на след!

   Но затем наступило разочарование.

   -- Пятерку дала, -- равнодушно пояснила мне Никитина. -- Али краденые?

   -- Другое-то разве несут к тебе? -- сказал я. -- Ну, вещи пока что пусть у тебя будут, только не продавай их. А теперь скажи, кто тебе их принес?

   Она подняла голову и спокойно ответила:

   -- А пес их знает. Один через другого, мало ли их идет. Я и не спрашиваю!

   -- Может, раньше что приносили?

   -- Нет, эти в первый раз.

   -- А в лицо запомнила? Она покачала головой.

   -- И в лицо не признаю. Один-то совсем прятался, в сенях стоял, а другой все рыло воротил. Только и видела, что рыжий. Да мне и в мысль не приходило разглядывать.

   Я смущенно вздохнул.

   -- Ну, так пока что хоть вещи побереги!

   И вот на это-то происшествие я и намекнул Келчевскому.

   Несомненно, я напал на след, это ясно. Но вместе с тем у меня в руках не было еще никакого материала. Тем не менее я решил отыскать этих людей, стал их выслеживать, и седьмого января удалось арестовать молодцов, обвинив их в продаже тулупа и армяка.

   Келчевский взялся их допросить.

   Один из них, рыжий, здоровый парень с воровской наглой рожей, назвался государственным крестьянином Московской губернии Александром Петровым, а другой -- мещанином Иваном Григорьевым.

   Заявили они, что ходят без дела, ищут места, а что до Никитиной, то никакой такой не знают и никаких вещей ей продавать не носили. Уперлись на этом, и конец.

   Мы их посадили, а я занялся проверкой паспортов. Они оказались в порядке.

   Вызывали Никитину. Не знаю, боялась ли она в самом деле, только не признала ни того, ни другого.

   Между тем уверенность, что это именно одни из "душителей", была во мне так крепка, что передалась и Келчевскому. Тот продолжал держать их в тюрьме.

   Время шло. Я продолжал свои поиски, но безуспешно. Мои арестанты сидели, Келчевский безуспешно допрашивал их. А убийства с удушением продолжались.

   Я уже начал падать духом, как вдруг опять случай пришел мне на помощь.

* * *

   Однажды я присутствовал при допросе Келчевским старого рецидивиста Крюкина по делу о шайке грабителей, орудовавших в то же время в Петербурге. Надо сказать, что Келчевский знал свое дело блестяще, и именно ему я обязан своим умением добиваться признания. Несколькими словами он мог сбить с толку допрашиваемого и узнать правду. Так и в этот раз.

   -- Плохо твое дело. Я бы, пожалуй, помог тебе, если бы и ты нам помог, сказал он Крюкину.

   Лицо Крюкина оживилось надеждой.

   -- Чем, ваше благородие?

   -- Где, с кем сидишь?

   -- Нас много, восемь!

   -- А Иванов с тобой?

   -- Душитель-то?..

   Я чуть не подпрыгнул, но Келчевский сохранял полное спокойствие. Он кивнул и сказал:

   -- Он самый! Узнай у него, скольких он удушил и с кем...

   Крюкин покачал головой.

   -- Трудно, ваше благородие! Действительно, говорил, что душит и вещи продает, а больше ничего. Мы его даже спрашивали: как? А он выругался и говорит: "Я пошутил". Ребята сказывали, что знают его, ну а как и что подлинно, никто не знает.

   -- Ну, а ты узнай! -- сказал ему Келчевский и отпустил.

   -- Значит, наша правда! -- воскликнул я, едва грабителя увели.

   Келчевский засмеялся.

   -- Наша! Я давно это чувствовал, да конца веревки в руках не было. А теперь все дознаем.

   -- Вызвать Иванова?

   -- Непременно!

   Он тотчас написал приказ, чтобы к нему доставили из тюрьмы Иванова. Через полчаса перед нами стоял этот Иванов. Нагло улыбаясь, он отвесил нам поклон и остановился в выжидательной позе.

   -- Ну, здравствуй, -- сказал ему ласково Келчевский. -- Что, сидеть еще не надоело?

   Этот допрос происходил второго апреля, и, значит, Иванов сидел без малого три месяца.

   Иванов передернул плечами:

   -- Известно, не мед, -- ответил он. -- Ну, да я знаю, что господа начальники и смилостивятся когда-нибудь.

   Келчевский покачал головой.

   -- Вряд ли! Суди сам, Петров говорит, что ты душил извозчиков, а я тебя вдруг отпущу!

   -- Петров?! Ах, он... -- воскликнул Иванов. -- Что Петров, -- продолжал Келчевский. -- Ты сам говоришь то же...

   -- Я?

   -- Ты. Крюкину говорил, Зикамский и Ильин тоже слышали. Хочешь, позову их?

   -- Брешут они. Ничего я такого не говорил.

   -- Позвать?

   -- Зовите. Я им в глаза наплюю.

   -- А что от этого? Все равно сидеть будешь. Поймаем еще двух-трех -- они не дураки. Все на тебя накляпят, благо, уже сидишь. Петров-то все рассказал...

   Иванов стал горячиться.

   -- Что рассказал-то? Что?

   -- Сказал вот, что вещи продавали...

   -- Ну, продавали, а еще что?

   -- Что ты душил...

   -- А он? -- закричал неистово Иванов.

   -- Про себя он ничего не говорил. Ты душил и грабил, а продавали оба, спокойно ответил Келчевский.

   -- Так он так говорит! -- тряся головой и сверкая глазами, закричал Иванов. -- Ну так я ж тогда! Пиши, ваше благородие! Пиши! Теперь я всю правду вам расскажу.

   Келчевский кивнул и взял перо.

   -- Давно бы так, -- сказал он. -- Ну, говори! Иванов начал рассказывать, оживленно жестикулируя.

   -- Убивать действительно убил. Только не один, а вместях с этим подлецом, Петровым. Удушили извозчика, что в Царское ехал. Взяли у него все -- и только, больше ничего не было.

   -- Какого извозчика? Где? Когда?

   -- Какого? Мужика! Ехал в Царское, обратно. Мы его на Волховском шоссе и прикончили. В декабре было.

   -- Так! Ну а вещи куда дели? Лошадь, сани?

   -- Лошадь это мы, как есть двадцать восьмого декабря, в Царское с санями увезли. Сани продали Костьке Тасину, а лошадь -- братьям Дубовицким. Там же, в Царском. Они извоз держат...

   -- Какая лошадь?

   -- Рыжая кобыла, на лбу белое пятно, и одно ухо висит.

   -- А сани?

   -- Извозчичьи. Новые сани, двадцать рублей дали. а за лошадь -- двадцать пять.

   -- А полушубок, армяк?

   -- Это тоже у Тасина, а другой -- у солдатки. Тот самый, на чем поймались. А остальную одежду, и торбу, сбрую -- в сторожку на Лиговке.

   -- В какую сторожку?

   -- В караульный дом, номер 11. Туда все носят сторожу. Вот и все. А что Петров на меня одного, так он брешет. Вместе были, вместе пили...

   -- Ну, вот и умный, -- похвалил его Келчевский. -- Теперь мы во всем живо разберемся.

   Он написал распоряжение о переводе арестованного в другую камеру и отпустил его. Едва он ушел, как я вскочил и крепко пожал руку Келчевскому.

   -- Теперь они все у нас! Надо в Царское ехать!

   -- Прежде всего надо его сиятельству доклад изготовить.

   На другой день о деле было доложено графу Шувалову, и он распорядился тотчас начать энергичные розыски в Царском Селе, для чего командировал меня, Келчевского и еще некоего Прудникова, чиновника особых поручений при губернаторе.

* * *

   Собственно, самое интересное начинается с этих пор. В этих розысках я не раз рисковал жизнью, и может быть, поэтому дело это так запечатлелось в моей памяти. Передо мной сейчас лежат сухие полицейские протоколы, а я вижу все происшедшее как наяву, хотя с той поры прошло добрых сорок лет.

   Итак, нам троим было поручено это дело, а собственно говоря -- одному мне.

* * *

   Но еще до назначения графом Шуваловым я принялся за розыск. Едва стемнело, я переоделся оборванцем: рваные галоши на босу ногу, рваные брюки, женская теплая кофта с порванным локтем, военная засаленная фуражка. Подкрасил себе нос, сделал на лице два кровоподтека и, хотя на дворе было изрядно холодно, вышел на улицу и смело пошел на окраину города, на Лиговский канал.

   В ту пору места за Московской заставой представляли собой совершенную глушь. Вокруг простирались пустыри, не огороженные даже заборами, а у шоссе стояли одинокие сторожки караульщиков от министерства путей сообщения, в обязанности которых входило следить за порядком на шоссе. Эти крошечные домики отстояли друг от друга примерно на двести саженей.

   Туда-то я и направил свои шаги. Иванов указал на караулку под номером 11, и я решил прежде всего осмотреть ее внутри и снаружи.

   Одинокая караулка стояла саженях в пяти от шоссе. Два крошечных окна и дверь выходили наружу, а с боков и сзади домик окружал невысокий забор. Тут же, за домиком, протекала Лиговка, за ней чернел лес.

   Место было глухое. Ветер шумел в лесу и гнал по небу тучи, сквозь которые изредка пробивался месяц. Из двух окон сторожки на шоссе падал бледный свет. Настоящий разбойничий притон!

   Я осторожно подошел к караулке и заглянул в окно. Оно было завешено ситцевой тряпкой, но ее края не доходили до косяков, и я видел все, что происходило в комнате.

   Комната была большая, с русской печью в углу. Вдоль стены тянулась скамья. Перед скамьей стоял стол, а вокруг него -- табуретки. На другой стене висела всякая одежда.

   За столом, прямо лицом к окну, сидел коренастый блондин, видимо, чухонец. У него были светлые большие усы и изумительно голубые, какие-то детские глаза. По всему чувствовалось, что он обладает недюжинной силой.

   К его плечу прислонилась рослая красивая женщина. Другая женщина сидела к окну спиной. На скамье восседал рослый мужчина в форменном кафтане с бляхой и с трубкой в зубах.

   На столе стояли зеленый полуштоф, бутылки с пивом и деревянная чашка с каким-то хлебовом. Между присутствующими царило согласие, лица выражали покой и довольство. Чухонец что-то говорил, взмахивая рукой, и все смеялись.

   Я решился на отчаянный шаг и постучал в окошко.

   Все вздрогнули и обернулись к окну. Чухонец вскочил, но потом опять сел. Сторож пыхнул трубкой, медленно встал и пошел к двери.

   Признаюсь, я дрожал -- отчасти от холода, отчасти от волнения. Дверь распахнулась, и в ее просвете показалась высокая фигура хозяина. Опираясь плечом о косяк, он придерживал свободной рукой дверь.

   -- Кто тут? Чего надо? -- грубо окрикнул он.

   Я выступил на свет и снял картуз.

   -- Пусти, Бога ради, обогреться! -- сказал я. -- Иду в город, озяб, как кошка.

   -- Много вас тут шляется! Иди дальше, пока собаку не выпустил!

   Но я не отставал.

   -- Пусти, не дай издохнуть! У меня деньги есть, возьми, коли так не пускаешь.

   Этот аргумент смягчил сторожа.

   -- Ну, вались! -- сказал он, давая дорогу, и, обратясь к чухонцу, громко пояснил:

   -- Бродяга!

   Я вошел и непритворно стал прыгать и колотить нога об ногу, так как чувствовал, что они окоченели.

   Все засмеялись. Я притворился обиженным.

   -- Походили бы в этом, -- сказал я, сбрасывая с ноги галошу, -- посмеялись бы!

   -- Издалека?

   -- С Колпина! Иду стрелять пока што...

   -- По карманам? -- засмеялся сторож.

   -- Ежели очень широкий, а рука близко... Водочки бы, хозяин! Озяб!

   -- А деньги есть?

   Я захватил с собой гривен семь мелкой монетой и высыпал теперь их на стол.

   -- Ловко! Где сбондил?

   Я прикинулся снова и резко ответил:

   -- Ты не помогал, не твое и дело...

   -- Ну, ну! Мое всегда цело будет! Садись, пей! Стефка, налей!

   Сидевшая подле чухонца женщина взяла полуштоф и тотчас налила мне стаканчик. Я чокнулся с чухонцем, выпил и полез в чашку, где были накрошены свекла, огурцы и скверная селедка, что-то вроде винегрета.

   Сторож, видимо, успокоился и сел напротив меня, снова взявшись за трубку. Чухонец с голубыми глазами ребенка стал меня расспрашивать.

   Я вспомнил историю одного беглого солдата и стал передавать ее, как свою биографию.

   Сторож слушал меня, одобрительно кивая головой. Чухонец два раза сам налил мне водки.

   -- А где нынче ночевать будешь? -- спросил меня сторож, когда я окончил.

   -- А в Лавре! -- ответил я.

   -- Ночуй у меня, -- вдруг к моей радости предложил сторож. -- Завтра пойдешь. Вот с ним, -- он кивнул на чухонца.

   Я равнодушно согласился.

   -- Как звать-то вас? -- спросил я их.

   -- Сразу в наши записаться хочешь? -- засмеялся сторож. -- Ну что ж! И он назвал всех.

   -- Меня Павлом зови. Павел Славинский, я тут сторожем. Это дочки мои, Анна да Стефка -- беспутная девка! Ха-ха-ха! А этого Мишкой звать. Вот и все. А теперь иди, покажу, где тебе спать.

   Я простился со всеми за руку, и он отвел меня в угол за печку. Там лежал вонючий тюфяк и грязная подушка.

   -- Тут и спи. Тепло и не дует, -- сказал он и вернулся в горницу.

   Я видел свет и слышал голоса. Потом все смолкло. Мимо меня прошли дочери хозяина и скрылись за дверью.

   Павел с Мишкой о чем-то шептались, но я не мог разобрать их голосов.

   Вдруг дом содрогнулся от ударов в дверь. Я насторожился. В ту же минуту на меня пахнуло холодным воздухом, и раздался оглушительный голос.

   -- Водки, черт вас дери!

   -- Чего орешь, дурак! -- ответил Павел.

   -- Дурак! Вам легко лаяться, а я, почитай, шесть часов на шоссе простоял, так ничего себе!

   -- А чего стоял?

   -- Чего? Известно чего -- проезжего ждал!

   -- Ну, дурак и есть! -- послышался голос Мишки. -- Ведь было сказано, пока наших не выпустят, остановиться.

   -- Го, го! Дураки вы, если так решили. Остановитесь, все скажут -- они и душили. А их выручать надо.

   -- Лучше двое, чем все!

   -- Небось! Лучше ни одного...

   -- Жди, дурак! У них там завелся черт -- Путилин. Всех вынюхает.

   -- А я ему леща в бок.

   Я тихо засмеялся. Если бы знал Павел Славинский, кого он приютил у себя!

   Они продолжали говорить с полной откровенностью.

   -- А у Сверчинского кто?

   -- Сашка с Митькою.

   -- А они как решили?

   -- Да как я! Душить...

   И пришедший грубо расхохотался.

   -- Значит, к тебе добра и не носить, а?

   -- Зачем? Носить можешь, я куплю.

   -- Ну, то-то! Так бери!

   На стол упало что-то тяжелое.

   -- Постой! -- вдруг сказал Мишка.

   Я услышал его шаги и тотчас раскинулся на тюфяке, притворившись спящим. Мишка нагнулся и ткнул меня в бок. Я замычал и повернулся. Он отошел.

   -- Что принес? -- почти тотчас раздался голос Павла.

   -- А ты гляди!..

   Послышался легкий шум, что-то стукнуло, потом раздалось хлопанье по чему-то мягкому. Разговор шел отрывочными фразами.

   -- Где достал?

   -- А тебе што?

   -- Нет, я так. Дрянь уж большая.

   -- Скажи пожалуйста, дрянь! За такую дрянь по сто рублей платят!

   -- Где как, а у меня красненькую.

   -- Красненькую! Да ты жид, что ли? И тут поднялся такой гвалт, что от него впору было проснуться мертвому.

   -- Тише, вы, дьяволы! -- закричал наконец Мишка. -- Ведь тут... -- и он не договорил, вероятно, сделав жест.

   -- А ну его! -- отозвался хозяин. -- Он нашим будет! Ну, двадцать рублей -- и крышка!

   Они опять стали кричать, потом на чем-то поладили.

   -- Ну, пошел, -- сказал пришедший.

   -- Куда?

   -- А к соседу. Пить. Идем, что ли...

   -- Можно, -- отозвался хозяин. -- А ты?

   -- Кто же дом постережет? -- ответил Мишка. -- Нет, я останусь!

   -- Как хочешь...

   -- Ха-ха-ха! -- загрохотал гость. -- Он не соскучится!

   -- Мели-мели...

   Послышалось шарканье ног, пахнуло холодным воздухом, хлопнула дверь. Все стихло.

   Через минуту Мишка прошел мимо меня и стукнул в дверь, за которую ушли девушки.

   -- Стефка! -- окликнул он. -- Иди! Никого нет...

   Он отошел. Почти тотчас скрипнула дверь, и мимо меня мелькнула Стефания, босиком, в длинной холстинной рубашке.

   Раздался звук поцелуя.

   -- Куда отец ушел?

   -- С Сашкой в девятый нумер. До утра будут.

   И снова раздались поцелуи и несвязный шепот.

   Интерес для меня окончился, и я заснул.

   Было еще темно, когда Мишка разбудил меня и сказал:

   -- Я иду в город, иди и ты!

   Я тотчас вскочил на ноги.

   Мишка с его детскими, невинными глазами ребенка не производил впечатления разбойника. Впоследствии во время своей службы я не раз имел случай убедиться, насколько ошибочно мнение, что глаза есть "зеркало души".

   Самого Славинского не было. Стефания лениво нацедила какой-то коричневой бурды в кружку, предложив мне ее вместо кофе. Я выпил и взял картуз.

   -- Заходи, -- просто сказала Стефания. -- Отец покупает разные вещи!

   -- Это на руку! -- весело ответил я. -- Буду нынче же.

   -- Если не попадешься, -- прибавил Мишка.

   -- Сразу-то? Шалишь!.. Ну, прощенья просим!

   Я простился с девушкой за руку и пошел. Мишка задержался на минуту, потом догнал меня.

   -- Хорошо спал? -- спросил он.

   -- Как собака!

   Мы сделали несколько шагов молча, потом Мишка стал говорить, сперва издалека, потом прямее.

   -- Теперь в Питере вашего-то брата, беглых разных, пруд пруди! Только не лафа им...

   -- А что?

   -- Ловят! Уж на что шустрые ребята, что извозчиков щупали, а и тех всех переняли... Опять же, воров...

   -- Меня не поймают...

   -- Это почему?

   -- Потому один буду работать.

   -- И хуже. Обществом куда способнее! Тебе найдут, тебе укажут, действуй! А там и вещи сплавят, и тебя укроют... Нет, одному хуже! Ты вот с вещами... А куда идти? Иди к Павлу. Ты с ним сдружись, польза будет!

   -- А тебе есть польза? -- спросил я смело.

   Он усмехнулся.

   -- Много будешь знать -- скоро состаришься! Походи к нему, увидишь. Ну, я в сторону.

   Мы дошли до Обводного канала.

   -- Прощай!

   -- Если что будет али ночевать негде, иди к Павлу!

   -- Ладно! -- ответил я и, простившись, зашагал по улице.

   Мишка скрылся в доме Тарасова.

   Я нарочно делал крюки, путался на Сенной, петлял, а потом осторожно юркнул в свою Подьяческую, где тогда жил.

   Умывшись и переодевшись, я пошел в Нарвскую часть, где Келчевский встретил меня радостным известием о командировке. Я засмеялся.

   -- Пока что я и до командировки половину знаю!

   -- Да ну? Что же?

   -- Это уж потом! -- сказал я. -- Вернемся, сразу же по следу пойдем.

   -- Отлично! Ну а теперь, когда же едем и куда?

   -- В Царское! Хоть сейчас!

   -- Ишь, какой прыткий! А Прудников?

   -- Ну, вы с ним и отправляйтесь, а я сейчас один, -- решительно заявил я.

   Келчевский тотчас согласился.

   -- Где же увидимся?

   -- А вы идите прямо в полицейское присутствие, я туда и заявлюсь.

   -- С Богом!

   Келчевский пожал мне руку, и я отправился.

* * *

   Поездка в Царское явилась для меня совершенно пустым делом. Я захватил с собой шустрого еврея, Ицку Погилевича, который служил в городской страже, и вместе с ним обделал все за два часа.

   Взяв из полиции городовых, я явился прямо к содержагелям извозчичьего двора, Ивану и Василию Дубовицким, и, пока их арестовывал, мой Ицка успел отыскать и лошадь, и упряжь, проданные им моими арестантами.

   Я отправил их в часть, а сам с Ицкой и двумя стражниками поскакал в Кузьмино к крестьянину Тасину и опять без всякого сопротивления арестовал его, а Ицка разыскал двое саней и полушубок со следами крови.

   Мы привезли и этого Тасина, и все добро в управление полиции, и когда приехали Келчевский и Прудников, я им представил и людей, и вещи, и полный отчет.

   Прудников восхитился моей быстротой и распорядительностью, а Келчевский только засмеялся.

   -- Вы еще не знаете Ивана Дмитриевича! -- сказал он.

   В ответ на эти похвалы я указал на Ицку, прося отличить его. Между прочим, это был очень интересный еврей.

   Как он попал в стражники, я не знаю. Труслив он был как заяц, но как сыщик -- незаменим. Потом он долго служил у меня, и самые рискованные или щекотливые расследования я всегда поручал ему.

   Маленький, рыжий, с острым, как шило, носом, с крошечными глазками под распухшими воспаленными веками, он производил впечатление ничтожности и с этим видом полной приниженности проникал всюду.

   У него был прямо гениальный нюх. Когда во время обыска все теряли надежду найти что-нибудь, он вдруг вытаскивал вещи из трубы, из-за печки, а один раз нашел украденные деньги у младенца в пеленках!

   Но о нем еще будет немало воспоминаний...

   Келчевский и Прудников, не теряя времени, тотчас приступили к допросу. Первым вызвали Тасина. Тот тотчас повалился в ноги и стал виниться.

   -- Пришли двое и продают. Вещи хорошие и дешево. Разве я знал, что это грабленое?

   -- А кровь на полушубке?

   -- Они сказали, что свинью кололи к празднику, оттого и кровь.

   -- А откуда они узнали тебя?

   -- Так пришли. Шли и зашли!

   -- Ты им говорил свое имя?

   -- Нет!

   -- А как же они тебя называют? Идите, говорят, к Константину Тасину...

   Он сделал глупое лицо.

   -- Спросили у кого-нибудь...

   -- Так! Ну, а ты их знаешь?

   -- В первый раз видел и больше ни разу!

   Прудников ничего больше не мог добиться. Тогда вмешался Келчевский.

   -- Слушай, дурень, -- сказал он убедительным тоном, -- ведь от твоего запирательства тебе не добро, а только вред будет! Привезем тебя в Петербург, там тебя твои продавцы в глаза уличат да еще наплетут на тебя. И мы им поверим, а тебе нет, потому что ты и сейчас вот врешь и запираешься.

   Тасин потупился.

   -- Иди! Мы вот других допросим, а ты пока что подумай!

   И Келчевский велел увести Тасина, а на смену ему привести братьев по очереди.

   Первым вошел Иван Дубовицкий, высокий, здоровый парень, красавец.

   -- Попутал грех. Этих самых Петрова да Иванова я еще знал, когда они в бегах тут околачивались. Первые воры, и, сказать правду, боялся я их. Не пусти ночевать -- двор спалят, потому и пускал. Ну а потом они, значит, в Питер ушли, а там мне стали лошадок приводить и задешево. Я и брал. С одной стороны, ваше благородие, дешево, а с другой стороны, боялся я их, чистосердечно сознался он.

   -- Знали вы, что это лошади убитых извозчиков?

   Он замялся.

   -- Смекал, ваше благородие, а спросить не спрашивал. Боязно. Раз только сказал им: "Вы, братцы, моих ребят не замайте!" Они засмеялись да и говорят: "А ты пометь их!" Только и было разговора.

   Его отослали, а на смену вызвали брата. Василий -- полная противоположность Ивану. Слабогрудый, бледный, испитой парень. Он тяжело дышал и глухо кашлял.

   -- Ничего не знаю, -- сказал он. -- Брат всем делом владеет, а я больной, на печи лежу.

   -- Знал ты бродяг Петрова и Иванова?

   -- Ходили такие. Раньше даже ночевали у нас. Брат очень опасался их.

   Мы снова позвали Тасина. Слова Келчевского, видимо, оказали свое влияние.

   -- Припомнил я их, -- сказал он сразу, как вошел. -- Один -- Петров, а другой -- Иванов. Петров тоже не Петров, а беглый какой-то... Познакомился я с ними, когда они в Царском жили, а потом ушли в Питер и оттуда мне вещи привозили. Их там шайка целая. Всех-то я не знаю и никого не знаю, а только главное место, где они собираются, -- это будки на шоссе.

   -- Девять и одиннадцать?

   Тасин тотчас закивал головой.

   -- Вот, вот! У них все гнездо! Там они и живут, почитай, все!

   -- А кого ты знаешь из них?

   -- Только двоих и знаю.

   Больше от него узнать было невозможно. Мы собрались уезжать. Двух Дубовицких и Тасина при нас же отправили с конвоем в Петербург, а следом за ними поехали и мы. Келчевский потирал руки.

   -- Ну, значит, эти душители все у нас!

   -- Надо думать!

   -- Скажите, пожалуйста, -- обратился ко мне Прудников, -- откуда вы узнали про этих... ну, как их... сторожей?

   -- Про Славинского и Сверчинского? -- ответил я. -- Очень просто. Я был у Славинского.

   -- Были?! -- воскликнул Келчевский.

   -- Я в эту ночь ночевал у него в сторожке, -- засмеялся я и описал все происшедшее.

   -- Видимо, этот Мишка у них штука не малая, -- окончил я.

   -- Значит, их всех арестовать можно?

   -- Можно, но надо уловить момент.

   -- Отлично! -- засмеялся Прудников. -- Сперва уловим момент, потом их! Поручаем это всецело вам.

   Я поклонился.

   Мы приехали в Петербург. Я отправился домой отдохнуть и позвал к себе Ицку, а Келчевский с Прудниковым поехали продолжать свои допросы.

   -- Слушай, -- сказал я Погилевичу, -- вот в чем дело...

   Я рассказал ему про свою ночевку в будке, описал Мишку, Славинского, девушек и окончил рассказ словами:

   -- Так вот, теперь надо, во-первых, выследить всех, кто там бывает, и узнать их имена. Потом узнать, когда они там соберутся. И третье -- переловить их. Но это уже не наше дело. Наше дело -- накрыть, понял?

   -- Ну и чего же тут не понять? -- ответил Ицка.

   -- Ну тогда -- шагай!

   Ицка ушел и с этого же часа начал действовать.

   Лично я был еще раз в разбойничьем гнезде для того, чтобы лучше осмотреть его. Павел Славинский и Стефания приняли меня очень радушно. У них был тот ночной гость, который увел Павла пьянствовать к соседу. Он оказался каким-то Сашкой и потом причинил мне немало хлопот. Я сразу запомнил его зверскую рожу.

   Мишки не было, и как ни хотелось мне проникнуть к Сверчинскому, это не удалось.

   Павел вышел вместе со мной осмотреть шоссе и проводил меня до заставы.

   -- Приходи в конце недели, -- сказал он. -- Будет работа!

   Но вместо меня за будкой отлично приглядывал мой Ицка.

* * *

   Восьмого числа ночью ко мне пришел Ицка, бледный, усталый, встрепанный, и сказал:

   -- Уф! Завтра ночью они все там будут.

   -- Откуда, узнал?

   -- Ну и не все ли равно? Завтра они будут уговариваться о делах, а Мишка будет убивать на шоссе, и с Мишкой Калина. Этот Калина такой разбойник, уже четверых убил...

   -- Где же соберутся?

   -- И тут, и там.

   -- Ну, завтра их и переловим! -- сказал я и, невзирая на ночь, послал уведомить Келчевского.

   Рано утром я, Келчевский и Прудников собрались на совещание. Я изложил им свой план. Мы возьмем с собой команду в четырнадцать человек, по семь в каждую будку, из отборных людей. С одними пойдет Ицка, с другими -- я. Дело сделаем ночью. Они сойдутся поодиночке в назначенные пункты переодетыми, а потом приедем мы и начнем облаву. Они согласились с моим планом.

   Во главе отобранных стражников мы поставили двух силачей, городового Смирного и стражника Петрушева. Они одни могли справиться с десятком.

   Наступил вечер. Мы собрались и перед нами выстроились четырнадцать бродяг.

   -- Так вот, -- сказал я им, -- по одному, по два идите за Московскую заставу на Волховское шоссе. Ицка вам укажет места. В час ночи я там буду, и тогда уже за работу!

   -- Рады стараться! -- ответил Петрушев, и они ушли. Прудников был бледен от волнения, Келчевский выпил здоровую порцию коньяку и только я один, скажу без всякого хвастовства, чувствовал себя, как рыба в воде. Я верил в успех предприятия, предстоящая опасность словно радовала меня, и -- теперь я могу сознаться -- я видел в этом деле возможность отличиться и обратить на себя внимание.

   Кое-как мы досидели до двенадцати часов.

   -- Едем! -- наконец сказал я.

   Мы встали и тронулись в опасную экспедицию. Доехали до заставы и приказали ямщику нас ждать, а сами пошли пешком.

   Это приключение могло бы составить несколько страниц у романиста, но я, к сожалению, не обладаю бойким пером писателя и пишу только неприкрашенную правду.

   Но все-таки не могу обойтись без описаний.

   Ночь была ясная, но луны не было. Шагах в шести-восьми можно было различить человека, и поэтому мы, хотя и переодетые блузниками, все-таки шли не тесной группой, а гуськом. Я повел всех не прямо по шоссе, а стороной, по самому берегу Лиговки.

   На другой стороне чернел лес, кругом было мертвенно тихо, и среди этой тишины, в сознании предстоящего риска, становилось немного жутко. Мне порой казалось, что я слышу, как щелкают зубы у Прудникова, который шел тотчас за мной.

   Мы зашли в редкий кустарник. Голые прутья тянулись со всех сторон и цеплялись за одежду. Вдруг прямо перед нами выросла фигура. Я невольно опустил руку в карман, где у меня всегда лежал массивный кастет. Во все времена этот кастет был единственным моим оружием.

   -- Это я, -- произнес в темноте Ицка.

   Прудников и Келчевский тотчас приблизились.

   -- Все готово?

   -- Все! -- ответил Ицка. -- Они все пьют, только Мишки нет.

   -- Не ждать же его, -- сказал я. -- А где наши?

   -- Здесь.

   Ицка провел нас к самому берегу, и там мы увидели всех наших молодцов.

   -- Ну, за работу, братцы! -- сказал я. -- Помните: руки за лопатки -- и вязать! Оружия никакого.

   -- Слушаем! -- ответил Смирнов.

   -- Ты, Петрушев, и вы... -- я указал на каждого, -- идите за Погилевичем и ждите нас! А вы за мной!

   Семь человек отделились и осторожно пошли вдоль берега. Я обратился к Келчевскому и Прудникову:

   -- Ну, будем действовать! Вы и с вами трое станете позади дома, четверых я возьму с собой. Идемте!

   Мы прошли несколько саженей и очутились подле сторожки. Она стояла мрачная, одинокая, из ее двух окошек, как и тогда, падал желтоватый свет.

   Я остановился и отделил четверых.

   -- Как только свистну, срывайте дверь, если заперта. А теперь прячьтесь!

   Я подошел к знакомой сторожке и смело ударил в дверь. Она отворилась через минуту.

   -- Кто? -- спросил Славинский, держа в зубах неизменную трубку.

   -- Впусти! Али своих не узнаешь? -- ответил я.

   -- А, Колпинский! -- отозвался сторож. -- Иди-иди!

   Я смело вошел и очутился в настоящей разбойничьей шайке. За столом, кроме хозяина с дочерьми, сидели и пили огромный Сашка, Сергей Степанов, Васильев и знаменитый Калина.

   -- А где Мишка? -- спросил я добродушно у Стефании.

   -- А кто его знает, -- ответил Калина. -- Ты скажи лучше, откуда ты так вырядился? Ишь, гоголем каким!

   На мне было все крепкое и новое, и одет я был скорее рабочим с хорошим жалованьем, чем побирушкой.

   -- Завел матаньку и обрядился, дело не трудное! -- ответил я, замечая в то же время, что Сашка не спускает с меня пытливого взгляда.

   -- Ну так как же нынче? -- начал Славинский.

   -- А так же! -- заявил вдруг Сашка, хлопнув кулаком. -- Выпроводи этого гуся, а там и толковать будем!

   Он злобно сверкнул на меня глазами. Я решил действовать.

   -- Кричит кто-то! -- воскликнул я и. бросившись к двери, распахнул ее и крикнул:

   -- Вались, ребята!

   -- Что я говорил! -- заревел Сашка.

   Я получил страшный удар в плечо, и он мелькнул мимо меня, рванувшись между вбегающими моими молодцами.

   -- Вяжи всех! -- крикнул я им и бросился за Сашкой.

   Он быстро обогнул дом и побежал к берегу Лиговки. Я бежал за ним, крепко сжимая в руке свой кастет.

   -- Держи его! -- крикнул я на ходу трем агентам, оставшимся на страже.

   Они побежали ему наперерез, но Сашка мелькнул мимо них, бросился в речку и переплыл на другую сторону.

   -- Попадись только мне! -- раздалась с того берега его угроза, и он исчез.

   Я взял с собой оставшихся трех стражников и вместе с Келчевским и Прудниковым побежал к дому. Там было уже все кончено -- Калина, Степанов и Васильев со Славинским были связаны, и подле каждого стоял дюжий городовой. Стефания и Анна сидели в углу на лавке и ревели во весь голос.

   -- Идем к Сверчинскому! -- сказал Келчевский.

   Мы направились туда. Навстречу нам бежал, тяжело дыша, какой-то мужчина и, увидев нас, рванулся в сторону, но наши молодцы тотчас нагнали его. Он оказался самим Сверчинским.

   Остальные, бывшие в его сторожке, были переловлены ловким Ицкой. Их было двое: Иван Григорьев и Егор Чудаков.

   -- С добрым уловом! -- поздравил нас Прудников, у которого уже прошел весь страх.

   -- И домой! -- добавил Келчевский.

   Мы отправили всех, связав им за спиной руки, под строгим конвоем в тюрьму, а сами, весело разговаривая, дошли до заставы и поехали по домам.

   На другой день Шувалов, выслушав наш доклад о поимке почти всей шайки "душителей", назначил Келчевскому и Прудникову произвести по всем их преступлениям строжайшее расследование, определив им в помощники приставов Прача и Сергеева.

   И началось распутывание целого ряда страшнейших преступлений.

   Но моя роль еще не окончилась. Впереди оказалось много дел, сопряженных и с немалым риском, и с немалыми хлопотами.

* * *

   Расследование началось на другой же день. Друг за другом вводили в комнаты разбойников, временно закованных в кандалы, и снимали с них первое дознание. Я все время присутствовал на этих допросах.

   У нас оказались арестованными: в самом начале мною -- Александр Петров и Григорий Иванов; затем арестованные в Царском Селе братья Дубовицкие и Константин Тасин; потом арестованные на облаве Сверчинский и Славинский, Калина Еремеев, Иван Григорьев, Сергей Степанов, Егор Чудаков, Василий Васильев, Федор Андреев, и, наконец, уже по их показаниям мы арестовали извозчиков Михаила Федорова и Адама Иванова, дворника Архипа Эртелева, портерщика Федора Антонова и женщин -- Марью Михайлову, Ульяну Кусову и Стефанию Славинскую.

   Всего двадцать человек. Вся шайка убийц, притонодержателей и укрывателей была в наших руках, и только двое самых страшных разбойников еще гуляли на свободе. Это были Михаил Поянен, тот Мишка с детскими глазами, с которым я провел ночь, и Александр Перфильев, тот, что удрал от нас, переплыв Лиговку.

   Я взял на себя обязательство поймать их обоих и твердо решил выполнить эту задачу. И выполнил.

   Как? Рассказ об этом после, а теперь передам вкратце результат наших расследований и краткие характеристики этих страшных разбойников, для которых убить человека было более легким делом, чем выкурить папиросу.

   Во главе шайки стоял некто Федор Иванов. Мы не могли сразу сообразить, на какого Иванова указывают все убийцы как на своего соучастника, пока не произвели очных ставок. И что же? Этим Федором Ивановым оказался ранее всех арестованный мной Александр Петров!

   Я невольно засмеялся.

   -- Ах, дурак, дурак! -- сказал я ему. -- Что же это ты по паспорту Петров, а для приятелей Иванов? Говорил бы уж всем одно, а то на! Кто же ты -- Петров или Иванов?

   -- Александр Петров, -- отвечал он, -- а назывался у них Ивановым Федькой для спокоя.

   -- Кто же ты?

   -- Крестьянин!

   -- Покажи спину! -- вдруг сказал Келчевский. -- Разденьте его!

   С него сняли рубашку, и мы увидели спину, всю покрытую шрамами старых ударов.

   -- По зеленой улице ходил, -- сказал Келчевский. -- Ну, брат, не запирайся, ты -- беглый солдат, и звать тебя Федором Ивановым!

   Но тот отпирался. Два месяца прошло, пока мы собрали о нем все справки и установили его личность. Тогда он сознался и перечислил все свои преступления.

   Действительно, он оказался Федором Ивановым, бывшим рядовым Ковенского гарнизона. Там он проворовался и бежал. Его поймали и наказали шпицрутенами через пятьсот человек. После этого он опять проворовался и бежал вторично, и вторично был наказан. Его сослали в арестантские роты в Динабург. Оттуда он бежал в 1854 году. Зверь на свободе!

   Он объявился в Петербурге. Занимался кражами, а в следующем году познакомился в сторожке Славинского с Михаилом Пояненом и начал свои страшные разбои.

   Он один убил крестьянина Кокко и матроса Кулькова, вместе с Пояненом -- чухонца на Ропшинской дороге, потом опять с Пояненом удушил Корванена, после этого сошелся с Калиной Еремеевым, Иваном Григорьевым и остальными и, приняв над ними командование, стал производить страшные грабежи и убийства, участвуя почти во всех лично.

   Он смеялся, рассказывая про свои "подвиги", а все свидетельствовавшие против него трепетали при одном упоминании его имени. И действительно, я не видал более страшного разбойника, разве что Михаил Поянен с его детскими глазами.

   Следом за ним выступает Калина Еремеев, двадцати двух лет. Бывший пехотный солдат, а теперь крестьянин, он производил впечатление добродушного парня, а между тем все удушения в Петербурге совершены были им вместе с Ивановым, да еще в Кронштадте он убил крестьянина Ковина и жену квартирмейстера Аксинью Капитонову.

   -- Пустое дело, -- добродушно объяснял он процесс убийства. -- Накинешь это сзади петлю и потянешь. Коленом в спину упрешься. Он захрипит, руками разведет, и все тут!

   Эти двое были, по сравнению с прочими, самыми настоящими разбойниками.

   Остальные все участвовали понемножку. Так, Василий Васильев вместе с Калиной задушил только (!) двух человек. Григорий Иванов и Федор Андреев занимались только кражами и в крови рук не пачкали. Извозчик Адам Иванов знал в лицо "душителей", но не доносил на них из боязни. Женщины, будучи любовницами убийц, укрывали часто и их, и вещи, а Стефания, как выяснилось, была в некотором роде их вдохновительницей.

   Шайка была организована образцово. После убийства "душители" ехали прямо в дом де Роберти, и там дворник дома, Архип Эртелев, прятал и лошадь, и экипаж в сарае. Иногда у него стояло по три лошади.

   Сторожа Сверчинский и Славинский давали "душителям" приют, и у них в домиках делилась добыча, устраивались попойки и составлялись планы.

   Картины одна страшней другой проходили перед нами на следствии, и на фоне всех ужасов рисовались на первом плане люди-звери: Федор Иванов, Калина Еремеев, Михаил Поянен и Александр Перфильев.

   Первые два были арестованы и уже во всем повинились, а двое других все еще гуляли на свободе. Я искал их без устали вместе с Ицкой Погилевичем. и, наконец, мои старания были вознаграждены. Я поймал их обоих.

* * *

   Первым попался Поянен. Для его поимки нужно было только время. Он был все-таки человек, как-никак, любил Стефанию и должен был интересоваться ее участью.

   Я решил, что рано или поздно он наведается к Анне Славинской, которая жила теперь одна в осиротевшей сторожке, и велел установить непрерывное наблюдение за этим домом.

   Расчет мой оправдался, это случилось спустя полтора месяца. Поставленный мной агент донес, что на рассвете в будку заходил мужчина, по описанию схожий с Пояненом, пробыл там минут десять и ушел.

   Я только кивнул головой. Так и должно было быть.

   -- Следи, -- сказал я агенту, -- и когда он станет оставаться на ночь или на день, по второму разу скажи мне.

   Прошло еще дней десять. Наконец агент пришел и сказал:

   -- Надо полагать, с девкой сошелся, каждую ночь теперь ночует. Придет так часов в одиннадцать, а уходит в пять либо в шесть.

   -- Хорошо, -- ответил я. -- Сегодня его поймаем! Иди и следи. К двум часам я приду к тебе сам.

   Я попросил себе в помощь двух богатырей, Смирнова с Петрушевым, и в два часа ночи был против будки номер девять.

   Она имела еще более зловещий вид, потому что ее окна не светились. Кругом темно, ночь мрачная, безлунная.

   Я едва нашел агента.

   -- Здесь, пришел... -- прошептал он.

   Я взял в темноте за руки Смирнова и Петрушева и сказал им:

   -- Пойдем к дверям и постучим. Если отворят, сразу вваливайтесь, а я дверь запру. Фонарь с вами?

   -- Здесь!

   -- Давайте его мне!

   Я взял фонарь, приоткрыл в нем створку, нащупал огарок и приготовил спички. Потом мы втроем подошли к дверям, и я постучал в окно. Никто не отозвался. Я постучал настойчивее. За дверью послышался шорох, потом Анна закричала:

   -- Кто там?

   Я изменил голос и ответил:

   -- Отвори! От Стефании и от отца!

   За дверью опять все смолкло, затем звякнула задвижка, и дверь чуть-чуть приоткрылась.

   Моим молодцам этого было достаточно. Они мигом распахнули дверь и ворвались в комнату. Раздался страшный крик перепуганной Анны.

   Я вошел за ними, тотчас запер дверь и зажег фонарь. Это было делом одной минуты.

   Перед нами стояла Анна в длинной сорочке.

   -- А где Мишка? -- спросил я.

   Она продолжала кричать как резаная.

   -- Какой Мишка? Я ничего не знаю. Вы всех забрали, оставьте меня!

   -- Ну, братцы, идите прямо к двери, на ту сторону, -- сказал я, -- да осторожно. Смотрите направо, он там может быть, за печкой.

   Я не успел закончить, как Анна бросилась к двери и заслонила ее собой.

   -- Пошли вон! Не пущу! -- вопила она.

   Я потерял терпение.

   -- Берите ее! -- крикнул я.

   Она стала сопротивляться с яростью дикой кошки, но мои силачи тотчас управились с ней. Смирнов сдернул с кровати широкое одеяло, ловко накинул на нее, и через две минуты она лежала на постели спеленутая и перевязанная по рукам и ногам.

   Тогда она стала кричать:

   -- Спасайся!

   В ту же минуту распахнулась дверь, и из нее выскочил Мишка Поянен, страшный, как сибирский медведь. В руках у него была выломанная из стола ножка.

   -- А, ты здесь, почтенный! -- крикнул я ему.

   Мой голос привел его в бешенство, и он, забыв о двух моих пособниках, с ревом кинулся на меня и... в ту же минуту лежал на полу.

   Петрушев подставил ему ногу и сразу насел на него. Через пять минут он уже лежал связанный.

   На другой день мы снимали с него допрос. Личность его была удостоверена раньше. Ему было всего тридцать лет. Выборгский уроженец, он был у себя на родине четыре раза под судом за кражи и два раза был сечен розгами по сорок ударов каждый раз. Это все, что мы о нем знали.

   Сам он от всего отрекался. Не узнавал Славинского, Стефании, Калины, меня. Отрицал всякое соучастие в преступлениях и, хотя его убеждали и я, и Келчевский, и Прудников, и пристав, и даже пастор, все-таки не сказал ни одного слова признания.

   Но улики против него были слишком очевидны, чтобы он мог избегнуть наказания.

* * *

   С Перфильевым дело было гораздо труднее, но мне помог случай.

   Кстати, о "случае".

   В деятельности сыскной полиции очень часто встречается этот "случай", а незнакомые с нашими приемами люди часто даже иронизируют по этому поводу, приписывая все наши открытия случайности.

   Но случайность случайности рознь. Действительно, нам всегда помогает "случай", но дело в том, что мы сами ищем этот "случай", мы гоняемся за ним и в долгих, неустанных поисках наконец натыкаемся на него.

   Мы знаем темные, трущобные места, где могут проговориться и дать хотя бы косвенные улики. Мы знаем места, где разыскиваемый может ненароком попасться, и в этих местах беспрерывно дежурим, часто с опасностью для жизни.

   И "случай" оказывается, но насколько удача наших поисков будет обязана случайности -- это еще вопрос, и я склонен думать, что не будет нескромностью приписать что-нибудь и нашим способностям, и энергии. Но я отвлекся.

   Итак, оставалось найти Александра Перфильева, чтобы все "душители" были пойманы.

   Об этом Александре Перфильеве мы знали только, что ему около сорока двух лет, что он из крестьян города Лермонтова Костромской губернии, сидел в Петербурге в тюрьме за бродяжничество, был выдворен на родину, откуда снова бежал года два назад и, проживая в притоне у Сверчинского, завел дружбу с "душителями". Душил извозчиков с Федором Ивановым, Калиной и Пояненом, грабил и воровал в компании со всеми. Ко всему этому я знал его в лицо, так как видел его у Славинского.

   В то время в Петербурге еще не было образцового порядка, который заведен теперь, особенно в отношении полицейском. За паспортами следили слабо. Не только отдельные дома, но целые кварталы являлись притонами для всяких бродяг и проходимцев. Поэтому нетрудно представить, какой сложной задачей являлся розыск хотя бы в Петербурге этого Перфильева. А если он ко всему ушел в уезд? Но я храбро взялся за дело.

   Прежде всего обошел все известные мне притоны и подозрительные места и везде, где у меня были приятели, а такие среди воров и бродяг у меня всегда были, пообещал их наградить за любые сведения. Затем установил наблюдение за будками номер девять и одиннадцать, а также за всеми заставами. Наконец, я сам, переодеваясь в разные костюмы, заходил всюду, где бывают воры, и смело заводил разговоры о пойманных "душителях", оканчивая их не без хвастливости:

   -- Ну, да не всех еще переловили! Сашка-то гуляет еще! Он им задаст еще трезвона!

   Но на эту удочку никто не ловился, очевидно не зная ни "душителей", ни Сашки.

   Я продолжал свои поиски, не теряя надежды. И вот однажды в Спасском переулке я прошел мимо двух проституток, из которых одна говорила другой:

   -- А Сашка опять в Стеклянном объявился! Вот башка!

   -- К Машутке, чай...

   -- А то к кому же? Петька вчера навалился на него и кричит: "Донесу!" А он его как шарахнет!

   "Сашка! Отчего это и не быть ему?" -- тотчас мелькнуло у меня, и, прикинувшись пьяным, я задел этих фурий.

   -- Пойдем, красавчик! -- предложила одна из них.

   -- А што ж! -- согласился я, -- Коли пивка, я с удовольствием!

   Через минуту я сидел с ними в скверной пивной и пил сквернейшее пиво. Они спросили себе папиросок и стали дымить каким-то дурманом. В такой обстановке притвориться пьяным ничего не стоило.

   -- Ты откуда? -- спросила меня одна из красавиц. -- Может, с нами пойдешь? Ночлег есть?

   Я замотал головой.

   -- Зачем? Я и так заночую! Мне не надо! Я выпить -- выпью. Вот Сашку встречу, и еще деньги будут! Пей!

   -- Сашку? Какого Сашку? -- спросила другая.

   -- Перфильева, какого! Его самого. А деньги есть! -- Я звякнул монетами в кармане.

   -- Пойдем с нами, миленький, -- ласково заговорила первая фурия. -- Тебе у нас хорошо будет. И Сашку повидаешь.

   -- Сашку? -- переспросил я. -- Большого? Рыжего?

   -- Его, его! -- подхватила другая. -- Пойдем!

   -- В оспе?

   -- Да, да, лицо все в оспинах. Ну, идем!

   -- Нет, -- ответил я, -- сегодня не пойду, пьян. Спать пойду.

   Бросив на стол деньги, я вышел из пивной и, притворяясь пьяным, с трудом дошел до угла.

   Придя домой, я стал думать, как мне изловить этого Сашку. Что это он, я уже не сомневался, но идти в Стеклянный флигель Вяземской лавры, куда мы даже во время обхода не всегда решались заходить, и брать оттуда Сашку -- дело было невыполнимое.

   Я решил выследить его днем и арестовать. Для этого я взял с собой опять своих силачей и Ицку. Переодевшись оборванцами, мы в пять утра уже были во дворе лавры против Стеклянного павильона.

   Поднялись тряпичники и пошли на работу, потащились нищие, а там пошли рослые поденщики дежурить на Никольском или у пристаней, прошли наборщики. Двор на время опустел, а Сашки все не было.

   -- Сидит там и пьет, -- пояснил Ицка. Вдруг я узнал вчерашнюю знакомую. Я тотчас подал знак своим, чтобы они исчезли, и подошел к ней.

   -- Не узнала? -- прохрипел я.

   Она вгляделась и широко улыбнулась.

   -- Ах, миленький! Ко мне? Пойдем-пойдем, хозяйка чуланчик даст, хо-о-роший...

   -- Некогда. Мне Сашку надо. Здесь он?

   -- Здесь, здесь. Сейчас с Машуткой его видала.

   -- Поди, позови его, -- сказал я. -- Скажи ему, Мишка зовет. Запомнишь? А там пить будем.

   -- Сейчас, сокол! В одну секундочку!

   И она, шлепая галошами, побежала по лестнице.

   Я быстро подошел к Ицке и шепнул:

   -- Как махну рукой, хватайте!

   Я стоял вполоборота к лестнице, приняв осанку Мишки, и ждал с замиранием сердца.

   Ждал минут пять и вдруг услышал визгливый голос своей дамы:

   -- Вон он. Мишка-то! Иди к нему! Говорит, дело есть! Огромный, как медведь, рыжий, растрепанный, на босу ногу и в одной холщовой рубахе Сашка стоял на пороге крыльца в нерешимости. Я сделал вид, что не вижу его, а моя красавица тащила его за руку.

   -- Иди, что ли! -- кричала она.

   -- Эй, Мишка!

   Я обернулся и медленно двинулся, кивая головой. Лицо мое было завязано, картуз надвинут на глаза. Перфильев знал, что Мишка должен прятаться, и потому ничего не заподозрил. Поддавшись на мою хитрость, он пошел мне навстречу, но не успел подойти.

   Опытные помощники, едва он отодвинулся от двери, отрезали ему путь к отступлению и встали за его спиной. Я махнул, и в то же время четыре сильные руки схватили Сашку. Он заревел, как зверь, и рванулся, но его снова схватили мои силачи и поволокли со двора.

   -- Ну, вот и встретились! -- сказал я Сашке.

   Он только сверкнул на меня глазами, а моя красавица разинула рот, развела руками и застыла. Уходя со двора, я обернулся. Она все еще стояла в той же позе.

   Привод Перфильева был моим триумфом. Запирался Перфильев недолго и после нескольких очных ставок покаялся во всех преступлениях.

   С этого времени сам граф обратил на меня внимание и стал давать мне труднейшие поручения.

  

"Черти" Парголовского шоссе

   -- Не раз во время дружеской беседы в кружке близких лиц приходилось мне рассказывать кое-что из приключений, пережитых мной во время розысков. И часто, даже очень часто после рассказа о какой-либо поимке отчаянного преступника или же рискованного предприятия с переодеванием мне задавали один и тот же вопрос:

   -- Неужели вам не было страшно?

   -- То есть как это -- страшно? -- приходилось мне отвечать. -- Право, не думалось ни о каком страхе. Я просто делал свое дело, вот и все...

   -- Но ведь вас могли убить, ранить, сделать на всю жизнь калекой, замечали мне.

   И опять приходилось повторять, что в такие моменты как-то не думается об этом...

   Впрочем, нечто вроде тяжелого, мучительного страха мне пришлось переживать. Это было в тех случаях, когда мне приходилось попадать в несколько необычную, так сказать, "неслужебную" обстановку.

   Об одном из таких памятных случаев я и хочу рассказать.

* * *

   Он произошел со мной на самых первых порах моей сыскной деятельности.

   В 1858 году в Петербурге еще не существовало сыскного отделения, и делом розыска ведала наружная полиция в лице квартальных надзирателей и их помощников. В мой район, район квартального надзирателя Спасской части, входили Толкучий рынок и ближайшие к нему улицы, а также переулки, заселенные преимущественно людьми, составлявшими "дно" общества.

   Дел было много. Убийства, грабежи и кражи следовали одно за другим, требуя от полицейских чинов очень напряженной работы. Несколько легче было только летом. С наступлением теплой поры многие преступные элементы, как тараканы, расползались в разные стороны, кто куда, преимущественно же в окрестности столицы, где, хотя и пошаливали, но на кровавые преступления решались довольно редко.

   Пользуясь этим, я частенько навещал мою семью, проводившую лето на даче в Третьем Парголове. Наслаждаться прелестями дачной жизни приходилось, однако, недолго. Приедешь, бывало, на дачу часам к пяти, пообедаешь с семьей, погуляешь, а уже к десяти часам вечера спешишь обратно в город, чтобы успеть рассмотреть вечернюю почту и подготовиться к утреннему докладу у обер-полицеймейстера.

   Пятнадцатого августа, как теперь помню, в день рождения моей годовалой дочурки Евгении к обеду забрели кое-кто из дачных соседей, и у нас вышло что-то вроде домашнего торжества. От оживленной беседы перешли к картам.

   Я и не заметил, как подкралась ночь. Часы пробили два.

   -- Неужели ты сегодня поедешь в город? Смотри, глухая ночь! Останься до утра! -- увидев мои сборы к отъезду, стала уговаривать меня жена.

   "И в самом деле, не остаться ли до завтра? -- подумалось мне. -- А срочные дела? А составление утреннего доклада? А явка по начальству? Когда это я все успею, если еще промедлю?"

   Не прошло и четверти часа, как мой иноходец Серко, запряженный в легкий кабриолет, стоял у крыльца.

   Небо было покрыто тучами, и ночь была довольно темная. Впрочем, шоссе было ровное, дорога знакомая, поэтому я не старался сдерживать своего ретивого коня, думая только об одном -- скорее бы добраться до петербургской квартиры.

   Убаюкиваемый ездой, я было вздремнул и, чтобы рассеять сон, закурил папиросу, для чего придержал лошадь. Серко пошел шагом.

   Из-за туч выбилась луна, посветлело... Прелестная теплая августовская ночь навеяла на меня совершенно несвойственное полицейскому мечтательное настроение. Давно забытые картины из детской жизни вставали одна за другой в моей памяти.

* * *

   Вдруг моя лошадь остановилась, а затем круто шарахнулась в сторону. В тот же миг чья-то сильная рука схватила Серко под уздцы и осадила на месте... Я растерянно оглянулся вокруг и увидел, что по обеим сторонам моего кабриолета стоят две странные, фантастические фигуры...

   Рожи их были совершенно черны, а под глазами и вокруг рта обрисовывались широкие красные дугообразные полосы. На головах красовались остроконечные колпачки с белыми кисточками. Черти, совершенные черти, как их изображают на дешевых картинках.

   "Недостает только хвоста и рогов, -- подумал я, -- Однако ясное дело -- жулики!"

   Вижу, что дело принимает для меня дурной оборот.

   У одного из злоумышленников, вскочившего на подножку кабриолета, оказался в руках топор. Подняв его вровень с моей шеей, он трубно прорычал грубым, хриплым голосом:

   -- Нечестивый! Гряди за мной в ад!

   Я не потерял присутствия духа.

   -- Полно дурака-то валять! Говори скорее, что тебе от меня надо? Мне нужно торопиться в город, -- проговорил я, глядя в упор на черта и в то же время обдумывая, как бы благополучно отделаться от этих мазаных бродяг.

   -- Митрич, кончай комедь ломать! Вишь, прохвост не боится нечистой силы!

   В ответ на замечание своего товарища, стоявшего с правой стороны кабриолета, Митрич вполне уже естественным голосом произнес:

   -- Давай деньги! А не то...

   Жест топором докончил фразу, вполне для меня понятную.

   "Заслониться левой рукой, а правой ударить злодея по голове так, чтобы он слетел с подножки, а потом, воспользовавшись переполохом, тронуть вожжами лошадь..." -- пронеслось было у меня в голове.

   Но брошенный вокруг взгляд сразу охладил мой порыв. Второй бродяга стоял с правой стороны кабриолета, плотно прижавшись к подножке, с толстой суковатой палкой в руках, одного удара которой было бы вполне достаточно, чтобы размозжить самый крепкий череп. В то же время положение кабриолета и лошади близь самой канавы, кучи щебня у переднего колеса заставляли отказаться от мысли благополучно выбраться на дорогу, не опрокинувшись вместе с экипажем, даже если бы мне и посчастливилось отделаться от двух мерзавцев, взявших меня в осаду. Но, помимо этих двух, предстояло иметь дело еще с двумя, которые держали лошадь. Несомненно, что при первой моей попытке к сопротивлению они не замедлят броситься на помощь товарищам.

   Вижу -- дело дрянь! Один против четверых, борьба неравная... Живым не уйдешь! На душе стало скверно. Меня охватило чувство глубокой досады на то, что, пускаясь в глухое ночное время в путь, я, по беспечности, надевая штатское платье, не взял с собой никакого оружия, даже перочинного ножа.

   -- Ну, прочитал, купец, отходную? -- насмешливо проговорил разбойник, не опуская топора.

   -- Не греши даром, Митрич! -- произнес нерешительным тоном один из двух, державших лошадь.

   -- Жалость что ли взяла? -- зло ответил разбойник, не отводя, однако, топора. -- Не проклажайся! Доставай скорее деньги! -- вдруг свирепо закричал он.

   Сопротивление было бесполезно. Я покорился, вынул из кармана бумажник и отдал его в руки хищнику. Злодей подметил висевшую на жилете золотую цепочку. Пришлось отдать вместе с часами и ее. Мало того, меня заставили вывернуть все карманы. Всю эту процедуру я с умыслом старался протянуть возможно дольше, напрягая слух в надежде уловить стук колес какого-либо экипажа. Кроме того, у меня имелась и другая цель. Мне хотелось возможно лучше запечатлеть в памяти черты Митрича, стоявшего ближе других. Я не терял надежды рано или поздно еще раз с ним встретиться и... поквитаться.

   Надежды на помощь со стороны были тщетны. Ни один посторонний звук не нарушал безмолвия ночи, только уныло светивший месяц дал мне возможность хорошо рассмотреть лица двух разбойников, стоявших у экипажа. Я ясно различал их бритые рожи, густо намазанные сажей и подрисованные суриком.

   Отдав кошелек и часы, я счел себя спасенным, но разбойник, которому были переданы мои вещи, неожиданно возвысил голос и проговорил:

   -- Не наделал бы нам молодчик пакостей... Не лучше ли его порешить, и концы в воду!

   -- А ведь Яша верно говорит! -- отозвались двое других.

   Настало молчание. И вдруг я почувствовал, как всем моим существом, всем телом и всей душой начинает овладевать смертельный, холодный, тяжелый и безобразный страх. Дыхание смерти, казалось, пронеслось надо мной и начало леденить мне кровь. Я весь сжался.

   Митрич опять занес над моей головой топор. Потом поднял глаза и вдруг как-то полусмущенно проговорил:

   -- Праздник-то ноне велик! Ведь у нас в деревне престольный...

   -- Оно-то так... -- нерешительно поддержал его один из субъектов, державших лошадь.

   -- Не хочу я рук марать в такой день! -- проговорил решительно Митрич и опустил топор.

   Четвертый разбойник, тот, который первым подал свой голос за убийство, теперь молчал, что и было принято за знак согласия с большинством.

   Решив "не марать в праздник об меня руки", бродяги вывели лошадь на середину дороги и, любезно пожелав мне сломать шею, хватили Серко дубиной, а сами бросились по сторонам врассыпную.

* * *

   Лошадь во всю прыть мчалась по дороге. Я, как пьяный, качался на сиденье и понемногу приходил в себя. Полной грудью вдыхал я свежий ночной воздух. Мне казалось, что с той поры, как я выехал, прошли чуть ли не сутки, и я удивился, почему не наступает день. Который час? Я машинально сунул руку в карман и тут вспомнил, что мои часы отобраны "чертями"...

   Я совсем оправился, и безумная злость на этих бродяг вдруг вспыхнула в моем сердце. Как! Ограбить и чуть не убить меня, грозу всех воров и разбойников! Меня, такого сильного, здорового и способного сыщика, которого так отличает начальство! Постойте же!

   Легко понять, что приехал я на свою городскую квартиру в самом отвратительном состоянии духа. Обругал ни с того ни с сего вестового, промешкавшего отворить дверь. Не ложась в постель, до семи часов утра проходил по кабинету, обдумывая план поимки грабителей. О ночном происшествии я решил не сообщать ни моему начальнику, у которого, по обыкновению, был утром с докладом, ни моим подчиненным.

   Благодарить Бога и судьбу за спасение от смерти, к стыду своему должен признаться, мне и в голову не приходило. Оправданием мне может служить моя молодость (мне было тогда всего двадцать семь лет) и задетая репутация опытного и находчивого сыщика.

* * *

   Следующий день показался мне бесконечно длинным. Когда стало смеркаться, я отдал распоряжение о том, чтобы двенадцать полицейских, переодетых в гражданскую одежду, вышли в ночной обход.

   У Новосильцевской церкви я разделил моих людей на четыре группы и назначил каждой район ее действий.

   Предписано было осмотреть в Лесном, в Первом, Втором и Третьем Парголове все постоялые дворы, харчевни и разные притоны, подвергнув аресту бродяг и вообще всех подозрительных с виду людей.

   Результаты облавы были ничтожны. Трое арестованных бродяг оказались мелкими воришками, ничего не имеющими общего с шайкой грабителей.

   Голодный и промокший насквозь -- всю ночь шел мелкий дождь -- я еле добрел до дома и после пережитых волнений и двух бессонных ночей заснул как убитый.

   Первая неудача однако не разочаровала меня.

   На другое же утро я командировал во Второе и Третье Парголово трех смышленых полицейских чинов, поручив им разведать у местных крестьян о всех подозрительных лицах, замеченных в этом районе. На всякий случай я сообщил в общих чертах приметы ограбивших меня разбойников, не дав, конечно, понять, что жертвой их нападения был я сам.

   Прошло еще четыре дня, но все предпринятые мной розыски не имели успеха. Разбойники как в воду канули.

   Наступило воскресенье, и я отправился на дачу. На этот раз я не торопился с отъездом в город и пробыл в Парголове до трех часов ночи.

   Возвращался я ночью домой по той же дороге, на той же лошади, но, имея в кармане кастет и хороший револьвер, я был далеко не прочь еще раз повстречаться с моими знакомыми незнакомцами. К моему сожалению, встречи с "нечистой силой", так нагло ограбившей меня, не произошло, и я без всяких приключений доехал до города.

   Вскоре после этого семья моя переехала с дачи, и мои поездки в Парголово прекратились.

   Подошла осень. С каждым днем мой квартал все более и более оживлялся. Бездомные и любители чужой собственности роем возвращались с лона природы на старое пепелище. Следствием этого всегда было занесение в уголовную хронику Петербурга длинного ряда преступлений, от мелких краж до кровавых убийств включительно.

   Эта волна столичных происшествий волей-неволей отвлекла меня от поисков парголовских грабителей. Пришлось все силы наличного полицейского состава сосредоточить на розысках исключительно в столичном районе.

   Судьба как бы нарочно поддразнивала меня. Мне удалось в один день раскрыть два запутанных преступления, "накрыть" убийц и ночью на допросе добиться от них чистосердечного признания, но напасть на след парголовской шайки так и не удалось.

   В довершение ко всему некоторые из моих близких знакомых успели заметить отсутствие известной им цепочки и часов с моими инициалами. Видя меня часто в дурном расположении духа, они стали надо мной подтрунивать, объясняя исчезновение вещей проигрышем в карты. Другие же, с более фривольной фантазией, решили, что у меня есть на стороне "интрижка"...

   Неуспех розыска угнетал меня.

* * *

   Прошло около двух недель. На одном из утренних докладов у обер-полицеймейстера графа Шувалова он передал мне телеграмму со словами:

   -- Съездите в Парголово, произведите дознание и сделайте что нужно для поимки преступников.

   Телеграмма была такого содержания:

   "В ночь на сегодняшнее число на Выборгском шоссе ограблена с нанесением тяжких побоев финляндская уроженка Мария Рубан".

   Поручение это пришлось мне не по сердцу. И по Петербургу у меня было множество дел, а тут еще ехать в пригород ради какой-то ограбленной чухонки...

   Но граф не переносил возражений, а потому не оставалось ничего делать, как покориться.

   Узнав о местожительстве потерпевшей, я на своем иноходце за два часа доехал до деревни Закабыловки. Стоявшие у ворот одного из одноэтажных домов нижний чин и человек пять праздных зевак без слов подсказали мне, куда завернуть лошадь.

   В избе я увидел знакомую мне картину. В переднем углу под образами сидел, опершись локтями на деревянный крашеный стол, становой пристав, строчивший протокол. Поодаль, около русской печи, за ситцевой занавеской громко охала жертва. Тут же суетился маленький юркий человек, видимо, фельдшер, и две какие-то бабы голосисто причитали на разные тона.

   Подождав, пока больная пришла в себя и несколько успокоилась, я приказал бабам прекратить завывания и приступил к допросу.

   -- Ну, тетушка, как было дело?

   -- Нешиштая шила!.. Шерти, шерти! -- заговорила, своеобразно шепелявя, избитая до полусмерти баба.

   -- А!.. Нечистая сила! Черти!

   Внимание мое вмиг удвоилось, и я принялся за обстоятельные расспросы.

   Вот что на своем своеобразном русском языке изложила чухонка:

   -- Отъехала я верст пять от казарм -- час-то был поздний -- и задремала. Проснулась -- лошадь стоит. Стала я доставать кнут, да так и замерла от страха. Вижу, по бокам телеги стоят три дьявола с черными, как вакса, рожами, языки огненные и хвосты лошадиные! Как лютые псы бросились они на меня и начали рвать на мне одежонку... Кошель искали. А как нашли мой кошель. так вместе с карманом и вырвали. А в кошельке-то всего, почитай, гривен восемь было. Ну, думаю, теперь отпустят душу на покаяние, да не тут-то было! Осерчал, видишь ты, один, что денег в кошельке мало, затопал копытами, да как гаркнет: "Тяни со старой шкуры сапоги, ишь подошвы-то новые!" И стал это он, сатана, сапоги с ног тянуть, да не осилить ему. Ругается, плюется, а все ни с места. Сапоги-то не разношены были, только два дня назад куплены... Собрался он с духом, уперся коленищем мне в живот, да как дернет изо всей силы, я уж думала, ногу с корнем оторвал, да только сапог подался. Тогда другой-то, который держал меня за горло, придавил коленом грудь и говорит: "Руби топором ногу, если не осилишь". Захолодело мое сердце, как я услышала, что сейчас ногу мою будут рубить. Да, видно, Богу не угодно было допустить этого. Дернул еще раз окаянный, сапог-то и соскочил. А потом бить меня стали. Избили до полусмерти и в телеге стали шарить. Молоко-то все и вылакали. А после, батюшка ты мой, подошел ко мне вплотную самый страшный из них, выпятил на меня свои звериные глазища да и говорит ласковым голосом: "Ну, Божья старушка, получи-ка от меня на чаек за молочко и сливочки". Да как хватит кулачищем меня по шее... Что было со мной дальше, не помню. Очнулась -- лошадь моя у ворот избы стоит, а сама я лежу на дне телеги и на бок повернуться не могу. Голова трещит, а ноги и руки так болят, точно их собаки грызут. Спасибо, соседи увидали да на руках сволокли в избу.

   Старуха, охая и крестясь, опять завопила на разные голоса.

   -- Не можешь ли, тетушка, припомнить, каковы с виду эти люди были?

   -- Не люди, а нечистая сила, батюшка! Разве люди-то бывают с огненными языками, лошадиными хвостами? Нет, тут сам дьявол со своими помощниками. Видно, Бог за грехи мои от меня отступился...

   Старуха начала бредить.

   Для меня все было ясно. Картина нападения, переданная потерпевшей, хотя и в сгущенных красках, подсказывала мне, что шайка парголовских грабителей, видимо избегавшая проливать кровь, состояла не из профессиональных разбойников. С другой стороны, поскольку ограбление произошло в той же местности, было ясно, что шайка не распалась. Благодаря этому случаю ко мне вернулась надежда изловить всех участников грабежа.

   Сделав нужные распоряжения и оставив трех агентов с целью сбора сведений на месте происшествия для производства негласного розыска, я поспешил в город, раздумывая всю дорогу о том, как накрыть шайку. В моем разгоряченном воображении рисовалось бесчисленное множество вариантов, но я решился прибегнуть к простейшему из них.

* * *

   Дня через три я распорядился, чтобы к вечеру была готова обыкновенная, запряженная в одну лошадь телега, такая, в какой чухонцы возят в город молоко. Телега должна была быть также с очень скрипучими колесами. В нее положили два пустых бочонка из-под молока, несколько рогож и связку веревок.

   Для экспедиции я выбрал состоявшего при мне бравого унтер-офицера Смирнова и отличавшегося необыкновенной силой городового Курленко.

   Переодевшись вечером дома в полушубок, я уже собирался выходить, когда случайно брошенный взгляд на Курленко заставил меня призадуматься.

   "А что, если грабители не решатся напасть на мужчину, да еще такого здоровяка, каков этот мой хохол?" -- подумал я.

   -- Курленко, ты женат?

   -- Так точно, ваше высокоблагородие!

   -- Иди живо домой, надень кофту и юбку жены, а голову повяжи теплым платком.

   Курленко привык исполнять приказания без размышлений и с изумительной быстротой. Возвратясь в кабинет, я присел у стола. Слегка скрипнула дверь, и на пороге появилась толстая румяная баба. Я не мог не улыбнуться. Курленко в бабьем одеянии со своей солдатской выправкой был бесподобен.

   -- Ну, теперь в путь! Ждите меня у московских казарм.

   Переждав полчаса, я вышел из дома. В три четверти часа извозчик довез меня до московских казарм, а отсюда, отпустив возницу, я побрел вперед по Сампсониевскому проспекту.

   Темнота не позволяла рассмотреть даже ближайшие предметы, и я только тогда различил знакомую телегу, когда наткнулся на нее. Я присоединился к сидящим в ней, и мы тронулись в путь.

   У Новосильцевской церкви я велел остановить лошадь. Пора было ознакомить мою команду с предстоящей деятельностью.

   -- Ты, Курленко, пойдешь рядом с телегой. Смотри внимательно по сторонам и будь настороже на случай внезапного нападения. Если придется защищаться, пусти в дело кистень, но не злоупотребляй, бей не на смерть, а лишь для того, чтобы оглушить, -- счел я необходимым предупредить хохла, зная, какая у него тяжелая рука. -- Ты же, Смирнов, ляжешь рядом со мной в телегу, а там видно будет, что тебе делать. Закрой нас рогожей. А ты, Смирнов, поубери ноги... Ну, теперь трогай, шагом!

   Не скажу, чтобы положение наше было удобное. Особенно плохо приходилось Смирнову, очень высокому детине. Как он ни подтягивал ноги, они все-таки предательски торчали из телеги.

   Вокруг стояла глухая тишина, только скрип колес нашей телеги нарушал это тяжелое и зловещее безмолвие.

   Мы миновали Второе Парголово и въехали в сосновую рощу. Пора было поворачивать обратно. Я уже собрался было сделать распоряжение, как вдруг вблизи от нас раздался легкий свист.

   -- Будьте начеку! -- шепнул я.

   Предупреждение оказалось своевременным. Едва Курленко успел вынуть из кармана своей женской кофты кистень, как был схвачен злоумышленником за горло. Двое других окружили телегу, а четвертый держал под уздцы лошадь.

   Курленко, повидавший на своем веку и не такое, ничуть не растерялся перед черной рожей грабителя и сплеча ударил его в ухо. Грабитель с глухим стоном, как сноп, свалился на землю.

   Такая расправа "чухонки-бабы" привела в замешательство двух товарищей злодея, лежавшего без признаков жизни, но после секундного колебания они бросились на Курленко.

   Наступила пора действовать и нам. Первым выскочил из телеги Смирнов, за ним я. Мне казалось, что одно наше появление обратит в бегство нападающих, но разбойниками овладела ярость. Они, не заметив у нас в руках оружия, решились на кровавую расправу, пустив в ход против нас ножи и знакомую мне толстую дубину.

   Но и мои люди, не раз подвергавшиеся нападениям, прошли хорошую школу, и все приемы самообороны были ими изучены до тонкости на практике.

   Смирнов ловко уклонился в сторону от бросившегося на него с поднятым ножом бродяги и ударом ноги в живот сбил противника с ног. Тот завертелся от боли.

   Пока Смирнов вязал веревками побежденных, я с Курленко старался обезоружить моего старого знакомого -- Митрича, которого я сразу узнал. Сделать это было нелегко. Он отлично владел суковатой дубиной и не подпускал нас на близкое расстояние. Наконец мне удалось накинуть на Митрича петлю и повалить его. Чтобы не задушить его, я тотчас петлю снял и связал ему с помощью Курленко руки и ноги.

   Четвертый злоумышленник, державший лошадь, благоразумно дал стрекача в самом начале схватки. Преследовать его в такой темноте было бесполезно.

   Закончив баталию, мы привели в чувство одного из трех бродяг, наиболее пострадавшего от руки Курленко, и, сложив эту живую кладь на телегу, тронулись в обратный путь, вполне удовлетворенные результатом ночной экскурсии.

* * *

   Нужно сознаться, что наутро я даже с некоторым удовольствием приступил к допросу и начал, конечно, с Митрича.

   Городовой ввел ко мне рослого плечистого детину, который при входе скользнул по мне глазами, а затем отвел взгляд в угол. На угрюмо-вызывающем лице его еще сохранились следы сажи и красной краски. Я невольно улыбнулся.

   Городовой вышел и оставил нас одних.

   -- Ну-с, как же тебя звать? -- задал я обыкновенный вопрос.

   -- Не могу припомнить! -- последовал ответ.

   -- Гм!.. Вот как! Забыл, значит? Как же это так?

   -- Да так! Имя больно хитрое поп, когда крестил, дал... Пока несли из церкви домой, я и забыл, а пока сюда попал, так и совсем позабыл. Просто никак припомнить не могу! -- говорил задержанный, все еще глядя в сторону, но речь его принимала все более и более наглый оттенок.

   -- Тэ-э-эк-с, -- протянул я, -- Что же это ты, бедняга непомнящий, по ночам с дубиной на большой дороге делаешь?

   -- Ничего... Так... Хожу, значит, по своим надобностям.

   -- Какая же такая надобность у тебя была вчера, например, когда ты напал с шайкой на нашу телегу?

   -- И никакой шайки я не знаю, и никакого нападения-то не было... Так просто подошел попросить, чтоб подвезли. А на меня вдруг как накинутся... Я думал -- разбойники!

   -- Вот как! Притомился, значит, по дороженьке, подломились резвы ноженьки, захотелось подъехать... А на него. бедного, нападают, как на какого-то разбойника... Ведь так?

   Неуловимая не то улыбка, не то гримаса пробежала по лицу допрашиваемого. Он опять скользнул по мне взглядом, пожал плечами и произнес:

   -- Именно-с так!

   Наступило молчание. Преступник стоял и глядел в угол. А я злорадно думал:

   "Постой же, вот я тебе покажу "забыл", мерзавец. Вот я тебя ошпарю".

   Я вдруг встал и решительно выпрямился.

   -- А ну-ка. Митрич, погляди на меня хорошенько! Не узнаешь ли? -- внушительно проговорил я. отчеканивая каждое слово.

   Допрашиваемый как-то вздрогнул и взглянул на меня широко открытыми глазами.

   -- Не могу знать, ваше благородие, -- быстро проговорил он.

   -- Но ведь ты -- Митрич? -- спросил я.

   Глаза у него забегали. Он попробовал усмехнуться, но усмешка вышла какая-то кривая.

   -- Что ж! Пускай, по-вашему, буду и Митрич. ежели вам угодно, вам лучше знать... -- начал говорить он.

   -- Да-да! Именно мне лучше знать! Погляди-ка внимательней...

   Митрич вскинул на меня уже смущенный и недоумевающий взгляд.

   -- Не могу припомнить! -- проговорил он.

   -- Ну, так я тебе помогу припомнить. Где ты был ночью пятнадцатого августа, в самый праздник Успенья Пресвятой Богородицы?

   -- В гостях у товарища!

   -- Не греши и не ври, мерзавец! -- проговорил я грозно. -- Не в гостях, а с топором на большой дороге провел ты этот великий праздник. Свой престольный праздник, -- подчеркнул я.

   Митрич изумленно смотрел на меня и начал бледнеть. А я, не давая ему опомниться, продолжал:

   -- Разбойником, кровопийцей засел ты на большой дороге, чтобы грабить и убивать. Как самый последний негодяй и самая жестокая бессмысленная скотина бросился ты на безоружного одинокого человека с топором! Только потому человека не убил, что "не хотелось в такой праздник рук марать", -- сказал я, не спуская с него глаз и отчеканивая каждое слово.

   -- Да неужто это были вы, ваше благородие? -- почти со страхом произнес Митрич, отступая шаг назад.

   -- Ага! Узнал небось!

   Митрич бросился на колени.

   -- Мой... Наш грех! Простите! -- пробормотал он.

   Вижу я, что надо ковать железо, пока горячо.

   -- Ну, а ограбленная и избитая чухонка, ведь тоже дело ваших рук? Да говори смело и прямо, ведь я все знаю. Признаешься -- тебе же лучше будет!

   -- Повинны и в этом! -- хмуро проговорил все еще не пришедший в себя Митрич.

   Шаг за шагом мне удалось выпытать у него о всех грабежах этой шайки. Грабили большей частью проезжающих чухонцев, которые, вообще говоря, даже не жаловались на эти грабежи.

   -- Почему так?

   -- Да видите, ваше благородие, они думали, что мы всамделишные черти! -- пояснил Митрич.

   Я вспомнил об этом маскараде и потребовал дальнейших объяснений.

   -- Да, правду говорить, ваше благородие, не хотелось нам напрасно кровь проливать. Нам бы только запужать насмерть, чтоб потом в полицию не доносили. Ведь на нечистую силу не пойдешь квартальному заявлять! Ну вот для этого самого и комедь играли.

   -- И доигрались до арестантских рот! Эх вы... Бедные черти!

   Меня заинтересовал еще один вопрос.

   -- Но ведь со мной-то вы не комедь играли? Ведь действительно убить собирались?

   Митрич почесал за ухом.

   -- Да оно, того... Сумнительно нам стало... -- проговорил он нерешительно.

   -- Какие такие сомнения?

   -- Да, видите, перво-наперво, ваше благородие, у вас много денег было, не то что чухна копеечная. А потом часы значит, цепочка. Человек, видно, богатый, и распознал, что не черти, а просто...

   -- Разбойники! -- докончил я за него, видя его затруднение. -- Значит, если бы не праздник, то капут?

   Митрич отвел глаза в сторону и замолчал.

   Благодаря показаниям Митрича дело разъяснилось быстро. Личности задержанных были установлены. В тот же день был арестован и четвертый из "чертей".

   Это были уволенные в запас. По окончании службы они, промотав бывшие у них на дорогу деньги, решили попытать счастья на большой дороге и вернуться на родину с "капиталами". Не попадись они на последнем деле, их нелегко было бы разыскать, так как они уже решили не откладывать более отъезда. На долю каждого приходилось по шестьдесят рублей, и они решили этой суммой удовольствоваться.

   Из вещей, отобранных у меня "чертями", удалось все же разыскать часы с цепочкой, перешедшие чуть ли не в шестые руки... Знакомые, видя эти часы, смеялись и говорили, что я достал их из ада, куда утащили их было "парголовские черти".

   Что ж, каковы черти, таков и ад!

* * *

   Как видите, представление о том, что такое физический, животный страх, после этого случая я имею. Но этот страх я испытал не при исполнении обязанностей...

   В заключение же скажу одно. Не дай Бог никому испытать такой страх. Скверное состояние!

  

Беглый солдат-убийца

   Октябрьская ночь. У подножья старой царскосельской этапной тюрьмы мерно шагает часовой. Осенний ветер свистит между постройками, перебрасывается на стоящий почти рядом с тюрьмой лес и гуляет по его шелестящим верхушкам. Темень такая, что даже привыкший уже к ней глаз часового еле-еле разбирает невысокий деревянный забор, которым окружена тюрьма.

   Вдруг сквозь шум и завывание ветра послышался какой-то шорох и удар, как будто из окна тюрьмы свалился на землю мешок с песком. Затем раздался шум и треск у ограды. Часовой напряженно всматривался в темноту и вдруг увидел, как над забором поднялась темная фигура, готовясь перепрыгнуть через нее. "Побег!" Часовой вскинул ружье и выстрелил.

   Тюрьма оживилась, забили тревогу.

   -- Арестант сбежал! -- отчаянно прокричал часовой.

   Дежурный офицер немедленно снарядил отряд из десяти человек для поимки арестанта, скрывшегося в лесу, до которого было от тюрьмы всего-то сажень двести. Темнота ночи покровительствовала беглецу. Солдаты вернулись обратно и доложили начальству, что поиски их успехом не увенчались...

* * *

   Я в то время был приставом и о побеге узнал из официальной бумаги, где было сказано, что в ночь с такого-то на такое-то из такой-то тюрьмы бежал опасный преступник Яков Григорьев, дезертир. Мне предписывалось его разыскать и арестовать.

   Обстоятельства бегства свидетельствовали, что преступник -- человек сильный, смелый и к тому же отчаянный. Действительно, когда я ознакомился с историей его жизни, оказалось, что он незаурядный мошенник. Яков Григорьев, крестьянин по происхождению, но грамотный -- редкость по тем временам -- был уже унтером лейб-гвардии Измайловского полка. Но этот чин ему пришлось носить недолго.

   Увлечение женщинами и пьянство довели его до воровства. Он попался на мелкой краже в доме терпимости и был разжалован в рядовые. Это его обидело. Не желая нести службу рядового, он задумал лечь в госпиталь, но времена были строгие, и доктор, найдя его совершенно здоровым, отказал ему. Григорьев, недолго думая, схватил первую попавшуюся доску и замахнулся ею на доктора. Если бы не подоспел дежурный по караулу, доктору пришлось бы плохо. За такой поступок Григорьев, и то "по снисхождению", был наказан розгами. После этого он решил во что бы то ни стало бежать из полка, и свое решение немедленно осуществил.

   После бегства Григорьев, проживая в Петербурге с фальшивым паспортом на имя московского мещанина Ивана Ивановича Соловьева, занялся воровством и мошенничеством. Жил он обыкновенно за Нарвской заставой вблизи железнодорожной станции у содержателя харчевни Федора Васильева. Тот, как оказалось, принимал у него краденые вещи и сбывал их. Несколько раз Григорьева даже забирали в полицию, но каждый раз его личность как мещанина Соловьева удостоверял этот содержатель харчевни. Григорьева, именующего себя Соловьевым, за неимением существенных улик освобождали. Так тянулось несколько лет.

   Но вот вздумалось как-то Григорьеву-Соловьеву съездить в Новгород, где он начинал свою службу, и там, "на родине", попробовать счастья. Тут-то ему и не повезло. Ночью через открытое окно он забрался в квартиру чиновника Лубова и начал шарить на письменном столе. На беду вора чиновнику в эту ночь не спалось. Заметив в соседней комнате незнакомца, открывавшего письменный стол, чиновник неслышно прокрался на черный ход, запер за собой дверь и, разбудив двух дворников, поймал вора. Арест Григорьева позволил полиции установить его подлинное имя.

   Преступника препроводили в Царскосельскую этапную тюрьму. Из всех арестованных он считался самым беспокойным и постоянно подвергался за разные проступки дисциплинарным наказаниям. Два раза он пытался бежать, но безуспешно. Наконец третья попытка ему удалась. Он раздобыл пилку и, подпилив оконные перекладины, спустился по трубе и благополучно бежал.

* * *

   Прошло месяца три, а то и все четыре.

   Светало, когда по одному из глухих переулков Выборгской стороны мирно шествовал домой ночной "страж" и потрескивал трещоткой, которая в то время составляла необходимую принадлежность ночных охранителей столичных окраин. Вдруг показалась маленькая фигурка, со всех ног бежавшая к сторожу. Это был мальчуган лет двенадцати с перепуганным лицом, еле дышавший от волнения и бега.

   -- Дяденька, дяденька! -- кричал он, запыхавшись. -- На заборе удавленник висит!

   Явилась полиция.

   На одном из бесконечных заборов, которых так много в этой части города, висело тело человека в очень странном положении. Туловище находилось за забором, а со стороны улицы виднелась только голова, опущенная книзу с туго затянутым у шеи небольшим ремнем, привязанным к громадному гвоздю, вбитому посередине забора.

   Личность удавленника удалось установить, он оказался чухонцем из Второго Парголова, крестьянином Лехтоненом. Вечером накануне он ушел из дома. Где был в течение целого дня, что делал -- установить не удалось.

   Освидетельствование тела показало, однако, что здесь имело место убийство, которое убийца, очевидно, хотел выдать за самоубийство. Лехтонен жил во Втором Парголове с женой и приемным сыном. Мужчина он был здоровый.

   Первое время я не мог обнаружить ничего. И только после долгих розысков удалось узнать следующее. У Лехтонена была сестра, некая Ахлестова, приезжавшая из Финляндии на несколько дней в Петербург и бывшая с ним в день убийства, в послеобеденное время, в одном из трактиров в Измайловском полку.

   Сестра эта показала следующее. Когда они вышли уже сильно навеселе из трактира, брат ее Лехтонен держал в руках две двадцатипятирублевки, которые получил за проданную лошадь. В эту минуту к ним подошел какой-то человек высокого роста, широкоплечий, с маленькими темными усиками и родимым пятном на левой щеке. Человек этот спросил у Лехтонена, который час, затем разговорился с ним и, узнав, что они идут на Выборгскую сторону, сказал, что и ему надо туда же.

   Когда они дошли до Выборгской, уже стемнело. Незнакомец предложил им зайти в известную ему сторожку на огороде и выпить водки. Получив согласие, он сбегал за водкой. В сторожке они пили, по словам Ахлестовой, так много, что она допилась до бесчувствия и очнулась только ночью на огороде, но, как впоследствии сообразила, совсем на другом конце его. Думая, что в пьяном виде она сама забрела сюда, Ахлестова не пошла искать брата, а вернулась на постоялый двор, где переночевала, а на следующее утро уехала к себе домой, в Финляндию.

   Как ни странно было поведение сестры убитого, уехавшей, не повидав брата, и пьянствовавшей с ним в компании незнакомого мужчины, но самое тщательное расследование показало, что она говорит правду.

   И тут я вспомнил о тщетно разыскиваемом нами Григорьеве-Соловьеве. С одной стороны, приметы подходили: высокий, плечистый, светлые глаза. Но с другой -- темные усики, родимое пятно на левой щеке... Ничего этого в его приметах не указывалось.

   И все-таки я начал вести усиленные поиски в местах, где мог быть этот преступник. К прежним приметам добавились еще усики и родимое пятно, но... опять все было безуспешно.

   Неудачи начали меня обескураживать. А тут явилась еще одна весьма-таки ловкая "штука".

* * *

   Из квартиры купца Юнгмейстера вблизи Выборгской заставы были похищены ценное верхнее платье и золотые часы. Как была совершена эта кража, мы долго не могли понять.

   Похищенные вещи находились в комнате, где хранились и деньги хозяина квартиры. Комната запиралась особым французским замком, сделанным по заказу. Окон в этой комнате не было, она освещалась с потолка через стеклянную раму и длинную трубку, заканчивавшуюся на крыше конусообразной, стеклянной же рамой.

   В промежуток времени, когда могла быть совершена кража, с шести до десяти часов вечера, комната была заперта, и ключ от нее находился у хозяина. Стекла и рамы потолка и крыши были глухие, не открывавшиеся, и при осмотре оказались неповрежденными. Словом, вор мог проникнуть в комнату только каким-либо "чудесным" образом. Мне случалось уже на своем веку видеть много ловких краж, но в данном случае я был в недоумении. И решил было уже отказаться от надежды напасть на какой-нибудь след, но в последнюю минуту решил после многих и тщетных осмотров еще раз произвести исследование. И вот я, уже один, принялся за осмотр. Что-то подсказывало мне, что секрет заключается в самой комнате. После долгих бесплодных осмотров и размышлений я остановил свое внимание на квадрате, еле-еле вырисовывавшемся на обоях почти под потолком. Взобравшись на шкаф и исследовав подозрительный квадрат, я заметил, что он представляет собой как бы очертания четырехугольной дверцы в стене. При помощи ножа я действительно открыл эту дверцу. Это была очень большая вентиляционная труба, но без вентиляционного колеса. Соединялась эта труба с давно уже не действовавшей дымовой трубой. О существовании этой трубы никто в квартире не знал.

   На стенках трубы я заметил отчетливые отпечатки недавнего трения о них какого-то массивного предмета и свежие царапины. Было ясно, что вор проник в комнату с крыши именно этим путем и тем же путем вышел обратно. Очевидно, это был человек, хорошо знакомый с устройством дома и в особенности с его трубами и печами. Само собой разумеется, что я тотчас же вспомнил о трубочистах. Мои розыски дали такой результат.

   Трубочист дома, где жил Юнгмейстер, действительно знал об этих трубах, но клялся и божился, что туда он не лазил и ничего не крал. Это, положим, и подтвердилось, но подтвердилось и то, что наивный трубочист как-то шутя говорил своему знакомому и даже "приятелю" Кондратьеву, что Юнгмейстера легко этим путем обокрасть. Кондратьев был, как описывал трубочист, высокого роста, с усиками и родимым пятном на левой щеке. Ясно было, что это мой "знакомый незнакомец"...

   Но где жил этот Кондратьев, где его можно было найти, об этом трубочист решительно ничего не знал, тем более что со времени кражи и даже за несколько дней до нее, он потерял своего приятеля из виду. Трубочист, однако, сообщил, что у Кондратьева была подруга, но где она и чем занимается, было неизвестно.

* * *

   В эти же дни произошло новое преступление. На Невском проспекте недалеко от Лавры нашли задушенного парня с поясным ремнем на шее. Это был ученик часовых дел мастера Иван Глазунов. Из дознания обнаружилось, что вечером накануне убийства несчастный ученик пьянствовал в трактире "Старушка". У него были серебряные часы с цепочкой. С ним сидел и поддерживал компанию рослый, плечистый человек лет тридцати пяти, с усиками и родимым пятном на левой щеке. Трактирщик хорошо запомнил его лицо. Это был, несомненно, опять тот же Кондратьев.

   Дерзость и наглость этого злодея просто поражали. Однако, хотя он вертелся тут же, как говорится, под носом, мне не удавалось его изловить. Надо было найти женщину, подругу Кондратьева, под фамилией которого, как я был уверен, скрывался Соловьев-Григорьев.

   По словам трубочиста, подруга преступника была без места. Я ухватился за это.

   "Если она без места, -- думал я, -- то ютится скорее всего где-либо на квартире, занимает, может быть, "угол".

   Я мобилизовал своих агентов женского пола. В подвальном помещении дома де Роберти близ Сенной площади держал квартиру из одной комнаты и кухни отставной фельдфебель Горупенко. Сам Горупенко с женой и четырьмя детьми ютился в комнате, а кухню отдавал под "углы" квартирантам. Таких квартирантов в кухне проживало до восьми человек. Теперь же, по случаю летнего времени, было лишь четверо: официант из трактира "Бавария", повар-пьяница без места, хромой нищий и крестьянская девушка, занимавшаяся поденной стиркой белья до приискания себе постоянного места.

   К этой-то компании квартирантов присоединилась одна из моих самых опытных агентш, Федосова, выдававшая себя за работницу на папиросной фабрике Жукова, где она действительно работала раньше, до своего замужества. Вечером, когда все квартиранты были в сборе, новая жилица, как водится, должна была справить новоселье, то есть поставить водку и закуску. Когда мужчины перепились и разошлись по углам, женщины разговорились.

   -- Охота тебе, милая, по стиркам-то ходить, -- начала разговор Федосова.

   -- Да я и на хороших местах живала, -- ответила несколько подвыпившая подруга, -- да нигде из-за "моего" не держат -- больно буен. Придет проведать да и наскандалит. Ну а господа этого не любят.

   -- А он солдат али пожарный, твой-то?

   -- Из солдат, милая! Уж три года с ним путаюсь, ребенка прижила. Каждый месяц по четыре целковых чухонке даю за него.

   -- А отец-то помогает?

   -- Как же, как придет, бумажку, а то и две сунет. "Пошли, говорит, нашему-то..." Вот, приходил недавно, франтом вдруг разрядился... Да и мне вдруг принес полусапожки и два бурнуса. "Где ж ты, -- спрашиваю, -- столько пропадал?" "А там, -- говорит, -- был, где меня теперь нет..."

   Марья Патрикеева, так звали девушку, сладко зевнула.

   -- Двенадцатый час, -- проговорила она.

   Женщины разошлись, несмотря на то, что Федосову рассказ, понятно, заинтересовал.

   На следующее утро Патрикеева пошла на поденную работу, а Федосова -- ко мне.

   Вечером, часов в десять, обе женщины опять сошлись, но разговор у них не клеился.

   -- Что ты. Маша, сегодня скучная такая? О солдате своем, что ли. взгрустнула? -- начала разговор Федосова.

   -- Пожалуй, что ты и угадала. Яша-то мой опять за старые дела принялся...

   -- Ну, об этом кручиниться нечего. Было бы дело-то прибыльное, а он, видишь, какие тебе полусапожки в подарок принес.

   -- Так-то оно так, а все опасливо. Я ему и сказала, как он мне недавно часы с цепочкой принес. "Яша, -- говорю ему, -- опять ты за темные дела взялся, смотри, не миновать тебе Сибири!"

   -- Ну а он-то что на это сказал?

   -- "Молчи, -- говорит, -- дура! И в Сибири люди живут".

   -- Молодец! Храбрый, значит!.. Хоть бы одним глазком взглянуть мне на дружка-то твоего, страсть это, как я обожаю военных людей. У меня самой военный... -- с воодушевлением произнесла новая "подруга".

   -- На этой неделе обещался побывать. "Жди, -- говорит, -- около ночи".

   Все эти сведения были переданы мне, и я, не сомневаясь, что напал на настоящий след, велел строго следить за домом де Роберти, а сам каждый вечер поджидал прихода Григорьева. Но время шло, а тот все не являлся. Маша сильно тревожилась и несколько раз высказывала Федосовой свои подозрения, не попал ли ее Яша в полицию.

* * *

   Прошла неделя. На восьмой день, взяв с собой городового, отправился я на свой пост. По дороге, около дома де Роберти, мы нагнали человека в пиджаке. При взгляде на него в полуоборот я вздрогнул... Рост, белое лицо с маленькими темными усиками, большие наглые глаза и родимое пятно на щеке... "Это он!" -- подумал я. Нельзя было терять ни минуты.

   -- Это ты, Соловьев? -- откликнул я его.

   -- Да, я, -- послышался ответ.

   И когда мужчина обернулся, мы оказались лицом к лицу.

   Я схватил его за руку, которую он уже опустил за пазуху, где, как потом оказалось, у него был нож. Городовой ударом в бок сбил Григорьева с ног. Подбежали дворники, и общими усилиями нам удалось крепко скрутить его руки веревкой.

* * *

   На следующий день после этого ареста был разыскан татарин, которому Патрикеева продала вещи, а затем были найдены заложенными серебряные часы с цепочкой, из-за которых и был задушен ученик часовых дел мастера Иван Глазунов. Преступника оставалось только уличить и добиться от него признания.

   -- Яков Григорьев! -- начал я свой допрос, оставшись с ним в кабинете с глазу на глаз. -- Ты обвиняешься в побеге из этапной Царскосельской тюрьмы, в убийстве чухонца Лехтонена на Выборгском шоссе и ученика часовых дел мастера Ивана Глазунова с ограблением, а также в краже платья и часов у купца Юнгмейстера, близ Выборгской заставы.

   -- Что из тюрьмы бежал -- это верно, а в другом не виноват, -- ответил он.

   -- Ну а откуда же ты взял часы, которые были найдены при обыске?

   -- В магазине купил... А где, в каком месте -- не припомню.

   -- Ну а вещи, которые ты передал Марье Патрикеевой для продажи? Тоже купил?

   -- Никаких я ей вещей не передавал. Все врет баба. И затем на все вопросы, где он находился все время с момента побега, Яков отвечал: "Не припомню" или "Был сильно выпивши и потому ничего не видел и не слышал".

   -- Вот, ваше благородие! -- вдруг нагло проговорил он. -- Вините вы меня в разных злодействах да разбоях, а кто что видел? Против меня никаких улик нет! Хотите, видно, невинного человека запутать! Если бы я был уж такой душегуб, так мне бы Ничего не стоило вот эту чернильницу взять, пустить в вашу голову да и бежать отсюда. Семь бед -- один ответ!

   -- Бросить в меня чернильницей ты, пожалуй, и мог бы, да бежать-то тебе не удалось бы. У дверей тебя городовой встретит, -- проговорил я, в упор глядя на Якова. -- А что свидетелей нет... так ты их увидишь.

   Я позвонил. На зов явился городовой.

   -- Сколько у нас арестованных?

   -- Шестеро, -- ответил городовой.

   -- Введи их сюда.

   Когда все шестеро были введены, я поставил их рядом с Яковом, который с изумлением глядел на все происходящее.

   -- Введи сюда Ахлестову, -- сказал я.

   Когда вошла Ахлестова, я обратился к ней:

   -- Ахлестова, вглядитесь в лица всех этих семерых людей. Не признаете ли вы среди них того человека, который пил с вами водку в сторожке на огороде на Выборгской стороне, в день убийства вашего брата?

   Ахлестова внимательно стала всматриваться в лица стоявших перед ней и затем без колебаний подошла к Якову Григорьеву.

   -- Этот самый человек! Я бы его из тысячи признала...

   -- Ври больше! -- со злобой в голосе, стараясь, однако, скрыть растерянность, сказал Григорьев.

   -- Введи теперь сидельца из трактира "Старушка"!

   Ввели сидельца.

   -- Вы показывали, что двадцатого числа в вашем заведении пьянствовал Иван Глазунов, убитый в ту же ночь, в обществе неизвестного вам человека. Вглядитесь внимательно в лица стоящих перед вами, не узнаете ли вы в ком-нибудь из них того незнакомца?

   -- Это они-с будут! -- решительным тоном сказал сиделец, подходя к Якову.

   Шестерых арестантов увели, и я опять остался с глазу на глаз с Григорьевым.

   -- Ну что скажешь теперь? -- обратился я к Якову.

   -- Это все пустое! -- проговорил он, тряхнув головой. -- Все это вы нарочно придумали, чтобы меня с толку сбить, да не на такого напали!

   -- Как знаешь, Григорьев! Против тебя очень серьезные улики. Есть даже такие свидетели, о которых ты и не подозреваешь...

* * *

   На следующее утро я приступил к допросу Марии Патрикеевой. Она чистосердечно рассказала все, что знала.

   -- А давно ты знакома с Яковом?

   -- Да больше трех лет.

   -- И ребенок есть у тебя?

   -- Да, мальчик. Только не у меня он, отдала я его чухонцу на воспитание в деревню за Вторым Парголовом.

   -- А как зовут этого чухонца?

   -- Лехтонен.

   -- Как-как? -- переспросил я удивленно. -- Ты верно запомнила имя?

   -- Да как же не помнить, ведь я там раз пять побывала. С год назад, положим... Все не успевала теперь...

   -- Хорошо ли там твоему ребенку? Пожалуй, впроголодь держат?

   -- Что вы, ваше благородие, они его любят. Своих-то детей у них нет, так моего заместо родного любят... Только вот вчера, -- продолжала Мария, -- я встретила в мелочной лавке чухонку знакомую из той же деревни, так она говорила, что Лехтонена убили, да толком-то не рассказала...

   Я решил воспользоваться этим странным и неожиданным совпадением, чтобы через Марию повлиять на Григорьева.

   -- Ну а я тебе скажу, что его действительно убили, когда он возвращался домой... А убил его отец твоего ребенка и твой любовник Яков Григорьев!

   Эффект этих слов превзошел мои ожидания. Марья зашаталась и с криком "Яша убил!" грохнулась на пол. Допрос был окончен.

* * *

   Вечером того же дня я вновь вызвал Григорьева. Он вошел бледный, понуря голову, но упорно стоял на том, что ни в чем не виноват. Я велел ввести Марью Патрикееву.

   -- Вот, уговори ты его сознаться во всем, -- сказал я, -- Он убил чухонца Лехтонена, второго отца твоего ребенка, любившего твоего ребенка, как своего собственного.

   -- Яша, неужели это ты убил его? Ведь как он любил нашего Митю, как родного! -- захлебываясь от слез, проговорила Марья.

   -- Что ты, дура, зря болтаешь? Разве Митюха у него был? -- проговорил тихо Яков.

   -- У него, у него!.. Как свят Бог, у него! Скажи мне по душе, заклинаю тебя нашим малюткой, скажи мне, ведь ты не убийца! Не мог ты руку поднять на него, Яша!

   -- Моя вина! -- глухо проговорил Яков, весь дрожа от охватившего его волнения. -- А только, видит Бог, не знал я, что мальчонок-то наш у него воспитывался. А то бы не дерзнул я на него руку поднять. Упаси Бог, не такой я разбойник... Видно, Бог покарал. Во всем я теперь признаюсь. Слушайте, видит Бог, всю правду скажу! И он начал свою исповедь.

* * *

   Об убийстве Лехтонена и краже у купца Юнгмейстера было достаточно сказано выше, но рассказ об убийстве ученика Глазунова, как наиболее характерный, привожу целиком.

   -- В шестом, должно быть, часу утра, -- начал свою исповедь убийца, -- я зашел на постоялый двор, что в Самсоньевском переулке, выпил водки, пошел к Марье и передал ей вещи купца для продажи. На вырученные шестнадцать рублей пятьдесят копеек я пьянствовал по разным трактирам, а ночевал в Петровском парке. На той неделе в одном трактире завел я знакомство с Иваном Глазуновым. Мы вместе пили пиво и водку, и я тут же решил, что убью его и возьму часы и цепочку, да и деньги, если найду.

   Когда трактир стали запирать, я вышел с ним и стал его звать пойти вместе к знакомым девицам. Он согласился, и мы пошли. По дороге он все спрашивал меня, скоро ли мы дойдем. Я ему говорю: "Сейчас" -- и все иду дальше, чтобы не встретить никого на пути. Как прошли Лавру, я тут и решился. Дал ему подножку, сел на него и ремнем от штанов стал душить. Сначала малый-то боролся, да силенки было мало, он и стал просить: "Не убивай! Дай еще пожить, возьми все..." А потом как кринет: "Пусть тебе за мою душу Бог отплатит, окаянный!" Тут я ремень еще подтянул, и он замолчал. Снял я с него часы и кошелек достал, а там всего-навсего сорок копеек. Посмотрел я на него, и такая, ваше благородие, меня жалость взяла! Лежит он такой жалкий, глаза широко раскрыл и на меня смотрит. "Эх, -- думаю, -- загубил Божьего младенца за здорово живешь!" И пошел назад, к Невскому, зашел в чайную, потом в трактир, а из трактира к Марье. Отдал ей часы и велел заложить их, а сам пошел опять шататься да пьянствовать. Как перед Богом говорю, ничего не знала Марья о моих злодействах, не погубите ее, ни в чем она не причастна.

   Этой просьбой Яков закончил свою исповедь.

* * *

   Спустя пять месяцев Якова Григорьева осудили. Его приговорили к двадцатилетней каторге.

  

Удачный розыск

   Вспоминаю это старое дело исключительно потому, что я сделал первоначальный розыск и дознался до истинного преступника исключительно путем логического вывода и соображений и долгое время считал это дело самым блестящим в моей практике.

* * *

   13 июня 1859 года на Выборгском шоссе был найден труп с признаками насильственной смерти. А следом за этим, в ночь с 13-го на 14 июня на даче купца Х-ра, подле самой заставы, через открытое окно неизвестно кем была похищена разная одежда: два летних мужских пальто, брюки, полусапожки, шляпа, зонтик и дамское серое пальто.

   Граф Шувалов поручил мне расследовать оба эти дела. Я тотчас отправился на место преступлений. Сначала -- к убитому. По Выборгской дороге, совсем недалеко от Петербурга, сейчас же у канавки еще лежал труп убитого. Человек лежал на боку, голова его была проломлена, среди сгустков крови виднелся мозг и торчали черепные кости. Он был без сапог, в красном шарфе и серой чуйке поверх жилета со стеклянными пуговицами. По виду это был типичный чухонец.

   Я стал производить внимательный осмотр. Шагах в пяти от края дороги на камне я увидел несомненные следы крови. Черная полоса тянулась до того места, где лежал труп. На дне канавки я нашел топор, на обухе которого вместе с кровью приклеился пук волос, а подле камня -- дешевую трубку.

   После этих находок мне ясно представилась картина убийства. Чухонец мирно сидел на камне и, быть может, курил трубку, когда к нему подкрался убийца и нанес ему смертельные удары... Своим или его топором. Вероятно, его, потому что иначе убийца унес бы его с собой, дорожа все-таки вещью и побоясь улики.

* * *

   После этого я отправился на дачу Х-ра. Это была богатая дача с огромным садом, совсем рядом с Выборгской заставой. На дорогу выходил сад, окруженный невысоким забором. Вдоль него тянулась дорожка к крыльцу дачи, выстроенной в глубине сада и выходившей одним боком во двор.

   Я вошел в дом и позвал хозяев. Хозяевами оказались толстый немец и молодая тоненькая немка.

   -- А, это вы! -- заговорил тотчас немец, вынимая изо рта сигару. -- Ошень рад! Находите наш вещи!

   -- О да! -- пропела и его жена. -- Найдите наши вещи!

   -- Приложу все усилия, -- отвечал я. -- Будьте добры показать мне теперь, откуда была произведена кража.

   -- Просим, пожалста! -- сказал немец. -- Тут, сюда!

   Я прошел следом за ними в большую комнату с верандой, выходившей в сад.

   -- Вот, -- объяснил немец, -- здесь лежал мое пальто и ее пальто, и ее зонтик, короший с кружевом зонтик, а тут, -- он открыл дверь в маленькую комнату, ведшую в спальню, и показал на диван, -- лежал мой теплый пальто и были ее сапожки и мои... Понимаете? -- он подмигнул мне и показал на брюки, а его немка стыдливо потупилась.

   -- И все украл! Сто рублей! Больше! Ее пальто стоил мне шестьдесят рублей, и она носиль его только три года.

   -- Вы не можете ни на кого указать?

   -- Нет! У нас честный служанка, честный дворник! Вор входил в окошко. Сюда.

   Он снова вернулся в большую комнату и указал на окошко. Я выглянул из окна. Оно было аршина на два от земли, но доступ к нему облегчался настилкой веранды, которая подходила под самое окошко.

   Я перекинул ноги и очутился на веранде. Затем спустился в сад и тщательно осмотрел его, причем со мной оказались и хозяева, и дворник, и старая немка-служанка. Мои поиски сразу же увенчались успехом. У самого забора, под кустами, я нашел брошенную солдатскую шинель. Я ее тотчас обыскал и за обшлагом рукава обнаружил бумагу.

   Это был паспорт на имя финляндского уроженца Израеля Кейтонена. Больше не нашел ничего, но этого для меня было достаточно. Я попросил подробно описать мне украденные вещи, потом распрощался с немцами, сказал, что тотчас извещу их, как только найду вещи, и отправился назад, к убитому, которого по моему указанию перевезли в Красное Село.

   Приехав туда, я зашел по очереди во все кабаки и постоялые дворы, спрашивая, не видал ли кто Кейтонена.

   -- Третьего дня он у меня работал, -- сказал мне наконец один из зажиточных крестьян. -- Дрова колол. А тебе на что?

   -- А вот сейчас узнаешь, -- ответил я ему и повел его к трупу.

   Крестьянин тотчас признал в убитом Кейтонена. Первый шаг был сделан -- личность убитого выяснена. Я поехал домой.

   Солдатская шинель, и в рукаве ее паспорт убитого. Несомненно, хозяин этой шинели овладел паспортом убитого, а следовательно, он и совершил убийство. Эта шинель очутилась в саду ограбленной дачи. Несомненно, тот же человек совершил и кражу. Кем же он может быть? Ясно как день, что он солдат, и солдат беглый, которому форменная шинель только обуза.

* * *

   Исходя из этих соображений, я начал свои поиски со справок во всех войсковых частях, находящихся в этом районе, и в тюрьмах. На другой день я получил сообщение, что в ночь на двенадцатое число из этапной тюрьмы бежал арестант, рядовой Вологодского пехотного полка Григорий Иванов.

   Я немедленно отправился в Красносельскую тюрьму и получил сведения об этом Иванове. Для меня уже не было сомнения, что это он и убийца, и вор.

   Оказалось, что ранее он был задержан как вор и дезертир и до того, как его перевели в эту тюрьму, содержался в Петербургском тюремном замке под именем временно отпускного рядового Несвижского полка Силы Федотова.

   В тот же день я был в тюремном замке, где меня отлично знали все служащие и многие из арестантов.

   -- С чем пришли? О ком справляться? -- радушно спросил меня смотритель.

   Я объяснил.

   -- А, этот гусь! Весьма возможно, что он. Чистый разбойник. Поймали его на краже, он сказался Силой Федотовым. Мы уже хотели его в Варшаву гнать, да один арестант признал в нем Иванова. Решили гнать в Вологду, а он, оказывается, из тюрьмы бежал.

   В наш разговор вмешался один из помощников смотрителя.

   -- Он, ваше благородие, кажись, вчера сюда приходил. Показалось мне так.

   Смотритель даже руками развел.

   -- Врешь ты! Не может быть такого наглеца.

   -- Я и сам так подумал, а то бы схватил. И был в штатском.

   -- А с кем виделся? -- спросил я.

   -- С Федйкой Коноваловым. Ему через пять дней выпуск.

   Я кивнул головой.

   -- Отлично! А не можешь ли ты, братец, припомнить, как он был одет?

   -- В штатском, -- ответил помощник, -- спинжак это коричневый и брюки словно голубые и в белых полосках.

   -- Он! -- невольно воскликнул я, вспомнив описание брюк, украденных у немца. Я обратился к смотрителю.

   -- Будьте добры теперь показать мне этого Коновалова, но так, чтобы он этого не видел.

   -- Ничего нет легче, -- ответил смотритель и обратился к помощнику: -- Петрусенко, приведи сюда Коновалова!

   -- Слушаю-с! -- сказал помощник и вышел.

   -- А вы, Иван Дмитриевич, -- обратился ко мне смотритель, -- идите сюда и смотрите в окошечко.

   Он открыл дверь с крохотным окошком и ввел меня в маленькую комнатку. Находясь в ней, я через окошко свободно видел весь кабинет смотрителя.

   -- Отлично! -- сказал я.

   Смотритель закрыл дверь. Я расположился у окошка. Через минуту вошел Петрусенко с арестантом.

   Смотритель стал говорить с ним о работе в мастерской и о каком-то заказе, а я внимательно изучал лицо и фигуру Коновалова.

   Невысокого роста, приземистый, плечистый, он производил впечатление простоватого парня, и только голова его, рыжая и огромная, являлась как бы отличительным признаком.

   Смотритель отпустил его, я вышел.

   -- Ну, что? Довольны?

   -- Не совсем, -- отвечал я. -- Мне надо будет его посмотреть, когда вы его выпустите уже без арестантской куртки.

   -- Ничего не может быть легче, -- любезно ответил смотритель. -- Приходите сюда в девять часов утра двадцатого числа и увидите.

   Я поблагодарил его и ушел.

* * *

   План мой был таков: неотступно следить за этим Коноваловым на свободе и через него найти Иванова. Если Иванов был у него в тюрьме, зная, что тот скоро выйдет на волю, то. несомненно, с какими-нибудь планами, и, несомненно. Коновалов, выпущенный на свободу, в первый же день встретится с ним. А приметы Иванова, кроме этих синих брюк с белыми полосками, я узнал от смотрителей обеих тюрем, где он сидел.

   По их описаниям, это был человек среднего роста, худощавый, с маленькой головой, черненькими усиками и большим носом. Положим, с такими приметами можно встретить в течение получаса полсотни людей, но знакомство с Коноваловым, а также брюки в полоску -- это уже что-то.

   Я был уверен, что Иванов от меня не уйдет, и позвал к себе на помощь только шустрого Ицку Погилевича, о котором уже упоминал в деле о "душителях".

   Объяснив ему все, что он должен делать, двадцатого числа к девяти часам утра я был в тюремном замке. Погилевича я оставил на улице у дверей, а сам прошел к смотрителю и опять укрылся в каморке с окошком.

   Коновалов вошел свободно и развязно. На нем были серые брюки и серая рабочая блуза с ременным кушаком. В руках он держал темный картуз и узелок, вероятно, с бельем.

   Смотритель поговорил с ним с минуту, потом выдал ему деньги, его заработок, паспорт и отпустил. Тот небрежно кивнул смотрителю, надел картуз и вышел.

   Я тотчас выскочил из каморки и хотел бежать за ним, но смотритель добродушно сказал:

   -- Можете не спешить. Я велел попридержать его, пока не выйдете вы. А теперь, к вашему сведению, могу сказать, что у них на Садовой, в доме де Роберти, нечто вроде притона. Вчера один арестант рассказывал.

   Я поблагодарил его, поспешно вышел на улицу и подозвал Погилевича. Мы с ним перешли на другую сторону, и я стал прикуривать у него папиросу.

   Через минуту вышел Коновалов. Он внимательно поглядел по сторонам, встряхнулся и быстро пошел по направлению к Никольскому рынку.

   -- Не упускай его ни на минуту! -- сказал я Ицке, указав на Коновалова, и спокойно пошел по своим делам.

* * *

   На другой день Ицка явился ко мне, сияя.

   -- Ну, что? -- быстро спросил я его.

   -- Я все сделал. Они вместе, вдвоем, и в том доме!

   -- Сразу и встретились?

   -- Нет, много работы было. Уф, совсем заморил меня!

   И начал рассказывать.

   -- Как он пошел, я за ним. Ноги у него длинные, идет так-то скоро, як конь. Он -- в самый двор Никольского рынка. Я за ним... ну а по лестнице идти побоялся, вдруг догадается! Я и остался ждать. Ждал, ждал, думал, уж он прочь убежал, а он идет с каким-то евреем. Потом я узнал -- Соломон Пинкус, старыми вещами торгует... Вышли они, Пинкус ему что-то говорит и рукой машет. Я совсем близко подошел и хотел послушать, но они на улицу вышли, и Пинкус только сказал: "Так смотри же!", а тот ответил: "Знаю!" -- и разошлись.

   Я перебил словоохотливого Ицку, крикнув нетерпеливо:

   -- Ты мне про Иванова говори! Видел его?

   -- Ну и как же! -- обиделся Ицка.

   -- Так про это и рассказывай!

   Ицка скорчил недовольную рожу и торопливо передал результаты своих наблюдений. Коновалов прошел в портерную на Фонтанке, у Подьяческой, и там встретился с Ивановым, который его поджидал. По описанию внешности, и опять же брюки, это был, несомненно, он. Ицка сел подле них, закрывшись газетой, и подслушал беседу, которую они вели на воровском жаргоне. Судя по тому, что он услышал, они сговаривались совершить грабеж с какими-то Фомкой и Авдюхой. После этого они вышли, заходили еще в кабаки и в пивные и наконец прошли в дом де Роберти, где находятся и сейчас.

   -- Ну, а если их уже нет? -- спросил я.

   -- Тогда они придут туда снова, -- спокойно ответил Ицка.

   Я молча согласился с ним и торопливо оделся.

   -- Ваше благородие! -- обратился ко мне Ицка. -- Если бы вы дозволили мне выследить их грабеж, мы бы их на месте поймали.

   Я отказался.

   -- И грабежа бы не было!

   -- Его и не будет, если мы Иванова арестуем.

   Ицка грустно вздохнул и поплелся за мной. Я пришел в ближайшую часть и попросил у пристава мне в помощь двух молодцов. Он мне тотчас представил двух здоровенных хожалых.

   Я приказал им переодеться в штатское платье и идти с Ицкой, чтобы по моему или его приказу арестовать преступника.

   На Садовой, в нескольких шагах от Сенной, находился этот знаменитый в свое время дом де Роберти, кажется, не описанный в "Петербургских трущобах". А между тем это был притон едва ли не чище Вяземского дома. Здесь было десятка два тесных квартир с "угловыми" жильцами, в которых ютились исключительно убийцы, воры и беглые, здесь содержатели квартир занимались скупкой краденого, дворники -- укрывательством, и, стыдно сказать, местная полиция имела с жильцов того дома доходные статьи. К воротам этого-то дома я и отправился сторожить свою дичь.

   Часа два я бродил без толка, пока наконец Иванов не вышел на улицу. Я узнал его сразу, не увидев даже Коновалова, который шел позади. Узнав же, я зашел ему за спину и окрикнул:

   -- Иванов!

   Он быстро обернулся.

   -- Ну, тебя-то мне и надо, -- сказал я, подавая знак своим молодцам.

   Спустя двадцать минут он уже был доставлен в часть, где мы вместе с приставом сняли с него первый допрос.

* * *

   Поначалу он упорно называл себя Силой Федотовым и от всего отпирался, но я сумел сбить его, запутать, и он сделал наконец чистосердечное признание.

   Все мои предположения оказались совершенно правильными.

   В ночь с двенадцатого на тринадцатое июня он бежал из Красносельской этапной тюрьмы, разобравши забор. За ним погнались, но он успел спрятаться и на заре двинулся в путь.

   Близ дороги он увидел чухонца и попросил у него курнуть. Чухонец радушно отдал трубку. Он ее выкурил и возвратил. Чухонец стал ее набивать снова, и тогда беглому солдату явилась мысль убить его. Он поднял топор, лежавший подле чухонца, и хватил его обухом по голове два раза.

   Удостоверившись, что чухонец убит, он снял с него сапоги, взял паспорт и пятьдесят копеек, сволок труп в сторонку и зашагал дальше.

   Не доходя до заставы, он увидел, что в нижнем этаже дачи открыто окно. Он перелез через забор, снял с себя сапоги и шинель, взял в руки здоровый камень и влез в окошко.

   Забрав все, что можно, он надел одно пальто на себя, другое взял в руку и ушел, оставив в саду свое, солдатское. Преступник указал место, куда продал вещи Х-ра.

   -- И вещи-то дрянь, -- окончил он признание, -- всего двенадцать рублей выручил.

   Я разыскал все вещи и вернул их хозяевам, сказав, что прекрасные его брюки пока носит вор.

   -- Нишего, -- заявил немец, -- я велю их вымыть! -- и потребовал возвращения брюк.

* * *

   Оба преступления были совершены тринадцатого июня, а двадцать третьего я представил все вещи и самого преступника.

   Шувалов высказал удивление моим способностям, но я в то время и сам был доволен и гордился этим делом, потому что все розыски были сделаны мной только на основании логически построенных соображений.

  

Страшное дело кровавой красавицы

   Коротенький Гусев переулок, соединяющий Лиговку со Знаменской улицей, в то время не был еще застроен пятиэтажными домами и казался огороженным с двух сторон заборами. За заборами раскинулись широкие дворы с садами, а в середине дворов стояли обыкновенно одноэтажные деревянные домики, невдалеке от которых размещались конюшни, сараи, ледник, прачечная и дворницкая избушка.

   Дом, в котором произошло это странное убийство, был двухэтажным. В нижнем этаже жил майор Ашморенков с женой, сыном-кадетом и прислугой. На втором этаже в мезонине проживал домохозяин, коллежский советник Степанов.

   В июне месяце 1867 года рано утром в Духов день майор, его жена, сын и девушка-прислуга были найдены убитыми.

* * *

   Было десять часов утра. Я только что приехал с дачи в своей одноколке, когда запыхавшийся квартальный ввалился ко мне и прокричал:

   -- Страшное убийство! Двое, трое, четверо!

   -- Где?

   -- В Гусевом переулке.

   -- Едем.

   Захватив с собой одного из агентов, ловкого Юдзелевича, я прыгнул в одноколку и поехал, приказав оповестить судебные власти.

   У ворот и во дворе уже толпились зеваки. Будочники отгоняли их, переругиваясь и крича до хрипоты. У крыльца меня встретили бледные пристав и помощник.

   Я прошел за ними в квартиру майора. Картина, представшая перед глазами, произвела на меня страшное, незабываемое впечатление. Я вошел не с крыльца, а через кухню, дверь в которую приказал отворить пристав. Ставни уже были распахнуты, и ясный летний день весело сверкал в чистеньких комнатах, оскверненных ужасным преступлением.

   В просторной, чистой и светлой кухне ничто не указывало на преступление, но едва я дошел до порога внутренней двери, как наткнулся на первую жертву преступления. Молодая девушка в одной сорочке лежала навзничь, раскинув руки, на самом пороге. Вокруг ее головы стояла огромная лужа почерневшей крови, в которой комом свалялись белокурые волосы. Застывшее лицо выражало ужас. Мне объяснили, что это Прасковья Хмырова, служившая у Ашморенковых в горничных второй год.

   Я прошел дальше. В спальне майора на постели, залитой кровью, лежал огромный, полный мужчина. Смерть застала его врасплох. Брызнувшая из проломленного черепа кровь, перемешанная с мозгами, запятнала всю стену.

   -- Экий ударище! -- проговорил пристав. -- Какая сила!

   Мы вернулись назад и через сени вошли в гостиную. Солнце ярко ударяло в окна, глупая канарейка заливалась во весь голос, и от этого картина показалась мне еще ужасней. Посреди пола в одной рубашке, раскинув руки, лежал мальчик лет тринадцати, тоже с проломленной головой. На диване ему была постлана постель, преддиванный стол был отодвинут, на кресле лежала его одежда с форменным кадетским мундирчиком. Удар застал его спящим, потому что подушка и белье были смочены кровью, но потом, вероятно, он соскочил с постели, а второй и третий удары настигли его, когда он был на середине гостиной. Он упал и в предсмертной агонии вертелся волчком на полу, отчего вокруг него на далеком расстоянии были разбрызганы кровь и мозги... Но лицо мальчика было спокойно.

   Наконец, мы вошли в спальню жены майора и в ней нашли мирно лежащую, как и майор, маленькую полную женщину. Вся кровать, весь пол были залиты кровью. Голова ее также была проломлена.

   Мой Юдзелевич тут же, в гостиной, на стуле нашел и орудие преступления. Это был обыкновенный гладильный утюг весом фунта в четыре. Острый конец его был покрыт толстым слоем запекшейся крови и целым пучком налипших волос.

   Убийство, несомненно, было произведено с целью грабежа. Ящики стола в кабинете майора были выдвинуты и перевернуты, ящики комода жены тоже, буфет в столовой, горка в гостиной и, наконец, сундук и гардероб -- все было раскрыто настежь и носило следы расхищения.

   Картина убийства выяснилась. Сперва был убит майор, затем его жена, потом сын-кадет и, наконец, горничная. Одно обстоятельство приводило меня в недоумение. Судя по утюгу, убийца должен был быть один, но как он мог решиться один на убийство четырех? Мне казалось это невозможным, и я решил, что действовали непременно два-три человека.

   Как вошли и скрылись преступники? Двери в кухню оказались запертыми на крючок, парадная дверь -- на ключ, но когда я стал искать этот ключ, его не оказалось. И мне опять представилось, что убийцы, как свои. вошли в квартиру, а когда совершили убийство, то ушли через парадную дверь, заперев ее на ключ, который унесли с собой.

   Осматривая кухню вторично, в углу за плитой я нашел доказательства того, что убийцы пытались смыть кровь. Грязная кровавая вода была слита в ведро. Тут же валялась скатерть, которой убийцы вытирались. В тазу была мыльная вода, но уже без крови.

* * *

   Тем временем приехали судебные власти. Мы повторили осмотр, доктор занялся трупами, а мы начали опрос. Юдзелевич втерся в толпу и толкался то во дворе, то на улице, прислушиваясь к разговорам и пересудам.

   На основании показаний домохозяина, прачки, приходившей в то утро за работой и поднявшей тревогу, а также отчасти дворника жизнь майора была воспроизведена в подробностях. Он был в отставке уже шестой год. Их сын третий год учился в кадетском корпусе и приходил домой накануне праздников, а уходил или вечером в праздник, или на другой день рано утром. Дочь их вышла замуж и пять лет, как жила в Ковно.

   Майор с женой вели жизнь замкнутую и совершенно спокойную. Они вставали в семь-восемь часов и пили чай. Потом она хлопотала по хозяйству, а он читал газету и шел гулять. В два часа они обедали, после обеда спали, потом пили чай. Она занималась вязанием, штопаньем, он же курил трубку и раскладывал пасьянс. В девять часов они ужинали и расходились спать. В гости к ним почти никто не ходил, они тоже, и домохозяин доставлял майору большое удовольствие, когда спускался к нему поиграть в шашки и послушать его рассказы о Севастополе.

   Жили они бережливо, но не скупо, имели всего вдоволь, и домохозяин, указав на опустошенную горку, сказал, что в ней стояли чарки и стопки, лежало столовое серебро, много золотых иностранных монет, ордена и три пары золотых часов. Держали они двух слуг, но в последние дни рассчитали кухарку Анфису за ее грубость. А кухарка Анфиса была женой ранее служившего в этом доме в дворниках крестьянина Петрова.

   Мною были опрошены водовоз, поставлявший в дом воду, булочник, молочник, прачка и дворник.

   Дворник почему-то сразу произвел на меня неприятное впечатление. Рябой, скуластый, с острыми, прищуренными глазами, он показался мне продувной бестией. Служил он у Степанова второй год. Я стал спрашивать его о порядках в доме.

   -- Порядки обыкновенные, -- отвечал он. -- Зимой в восемь часов, а летом в десять я запираю ворота, калитку и все. Когда назначают, дежурю.

   -- В эту ночь ты был дежурным?

   Он замялся, потом нехотя ответил:

   -- Был.

   -- И калитку запер в десять часов?

   -- Так точно.

   -- И никто тебя не беспокоил, и никого ты не видал?

   -- Никого.

   -- Днем уходил куда-нибудь?

   -- Никуда.

   -- И у майора никого не было?

   -- Никого.

   -- Другого выхода со двора, кроме ворот, нет?

   -- Нет, кругом забор.

   На этом и окончился первый допрос. К этому времени доктор составил акт осмотра. Все жертвы, несомненно, были убиты одним и тем же орудием, вернее всего -- найденным утюгом. Майору нанесли два удара, жене его -- тоже два, мальчику -- три, а горничной девушке -- пять, из которых каждый был смертелен.

* * *

   Впечатление в городе от этого преступления было ужасное. Куда ни обернешься, к каким речам ни прислушаешься, везде только и слышишь об убийстве в Гусевом переулке. Гусев переулок опустел. Все, жившие в нем, в паническом страхе поспешили оставить свои дома и квартиры. Сам Степанов тотчас же съехал в меблированные комнаты, повесив у себя на воротах доску с надписью: "Сие место продается". И потом многие петербуржцы избегали Гусева переулка, как проклятого места, и только после того, как он застроился каменными громадами, память об этом преступлении начала мало-помалу сглаживаться.

   Я вернулся домой весь погруженный в размышления о преступлении. Картина убийства, как мне казалось, представлялась ясной. В убийстве участвовало несколько человек. Убивал, может быть, один, а может, и двое, и трое, но грабил, несомненно, не один. Ушли они через дверь из сеней, но куда девались потом, как скрылись с узлами -- было неведомо, так как калитка была на запоре и другого выхода не было. Очевидно, их выпустил кто-то... Но кто? И тут я подумал о дворнике. Плутоватая рожа, какая-то деланная ленивость, неохотные, уклончивые ответы...

   Часа через два мне доложили, что вернулся Юдзелевич. Я тотчас же велел позвать его к себе. С острым, красненьким носом, рыжей бородкой клинышком, с плутоватыми глазами и рябым лицом, маленький, юркий, пронырливый, наглый, он, вероятно, был бы первостепенным мошенником, если бы судьба не толкнула его на сыскное дело, в котором он нашел свое призвание.

   -- Ну, что? -- спросил я его, едва он притворил двери. -- Нашел что-нибудь?

   -- "Что-нибудь" есть, -- ответил он, -- и, может быть, даже и "кое-что".

   -- Ну, что же? Говори!

   -- Собственно, немного, -- пожал он плечами. -- Узнал, что у майора побывала Анфиса, а потом она была у дворника, а потом они ходили в портерную, и там был ее сын, и они пили.

   -- Анфиса? Это та, что была у них в кухарках?

   -- Она самая.

   -- Разве у нее есть сын?

   -- Есть, зовут Агафоном. Ему семнадцать лет, и он совсем разбойник. Учится на слесаря и пьет вместе с матерью.

   -- Так... Откуда же ты узнал все это?

   -- Я узнал и то, что сам дворник Семен рано утром входил в ворота... И был как пьяный.

   Я чуть не захлопал в ладоши. Да теперь ведь все преступники налицо.

   -- Откуда ты это узнал?

   -- Откуда? Ходил по улице и слушал. Одна баба говорит: "Это Анфиска из злости, что ее прогнали. Она грозилась их убить". А тут ввязалась другая баба и говорит, что ее вчера видела ввечеру пьяной. Тут мужчина какой-то:

   "Я ее с дворником видел в портерной". А портерных две только поблизости. Одна насупротив, а другая на Лиговке. Я туда, прямо на Лиговку. А там только и разговора, что об убийстве. Я спросил себе пиво, стою, слушаю... Тут все и узнал.

   Не прошло и четырех часов, как мы напали на след.

* * *

   -- Ну, вот что, -- сказал я Юдзелевичу. -- Если делать дело, так уж сразу. Прежде всего разыщи эту Анфису с Агафоном и узнай о них в квартале, а потом бери их-и сюда. Затем надо забрать и дворника. Как их сюда доставишь, опять назад, по их квартирам, обыск у них произведи! Пока я их допрошу, ты отыщи, что надо. Главное, по горячему следу!

   Он поклонился и моментально скрылся. Я был спокоен за исход дела. Завтра, самое позднее -- послезавтра я передам преступников следователю. Я ни одной минуты не сомневался, что убийцы и грабители в моих руках.

   Юдзелевич быстро и ловко взялся за дело.

   Прежде всего, заехав в квартал и захватив с собой полицейских, он арестовал дворника Семена Остапова и опечатал его помещение. Дворника препроводил ко мне, а сам пустился на поимки Анфисы с сыном. Муж Анфисы служил раньше дворником в злополучном доме Степанова, потом уехал один в деревню и там остался, а Анфиса работала сначала поденно, потом поступила кухаркой к убитым, потом снова пошла на поденную работу.

   Юдзелевич зашел сперва в мелочную лавку, эту лучшую справочную контору, а затем в портерную и узнал адрес Анфисы и его сына. Они жили на Песках, на Болотной улице. Юдзелевич отправился в квартал. Узнав об этом деле, в участке обо всем сообщили приставу.

   -- Убили?! -- воскликнул пристав, когда Юдзелевич обратился к нему с просьбой о помощи. -- Вполне возможно! Такие канальи!..

   И он тотчас дал ему в помощь двух квартальных.

   Анфису Юдзелевич арестовал в прачечной на Шестилавочной улице, за стиркой, а Агафошку -- в слесарной мастерской Спиридонова. Через пять часов они все были у меня. Я велел рассадить их по разным помещениям и стал ждать Юдзелевича.

   Часов в одиннадцать вечера Юдзелевич вернулся с узелком и подробным отчетом. Что же он нашел при обыске? Прежде всего у дворника Семена Остапова, обыскав все помещение, он нашел на печке окровавленную рубаху... Больше ничего, но это было немало. Кровавые пятна, видимо, были свежие. У Анфисы же и ее сына он нашел тонкие платки, две дорогие наволочки и связку отмычек.

   Я внимательно рассмотрел платки и наволочки. На них были совсем другие метки. Белье Ашморенковых было перемечено очень красивыми, крупными метками, которые я приказал снять, и временно для образца взял платок из раскрытого комода. На найденных же Юдзилевичем вещах, видимо украденных из белья разных господ, были метки А., З. и В. Но и из этих вещей при умении можно было извлечь некоторую пользу.

   -- Но где же все вещи?

   Юдзелевич пожал плечами.

   -- Они имели время примерно от двух часов ночи. Может, все продали? Я буду искать.

   -- Тогда где деньги?

   -- Деньги можно зарыть в землю. Разве их найдешь так скоро?

   Действительно, так бывало, и притом довольно часто.

   -- Ну, будем допрашивать, -- сказал я. -- Веди ко мне первым этого Агафошку.

   Юдзелевич вышел, а я подготовился к допросу.

* * *

   В кабинет ввели Агафошку. Я остался с глазу на глаз с одним из предполагаемых убийц, обагрившим свои руки кровью четырех жертв.

   Передо мной стоял высокий худощавый юноша, в засаленной куртке-блузе мастерового. Хотя он был еще очень молод, лицо его уже носило отпечаток бурно проводимого времени.

   -- Скажи, Агафон, ты уже судился за кражу?

   -- Судился, а только я невиновен был в той покраже. Зря, облыжно на меня взвели. Меня оправдали.

   -- Так. Ну а зачем ты вмешался в дело убийства в Гусевом переулке? -- быстро спросил я его, желая поймать врасплох, огорошить неожиданным вопросом.

   -- Напрасно это говорить изволите, -- спокойно ответил он. -- В убийстве этом я ни сном ни духом не повинен.

   -- Но если ты не убивал, то, наверное, должен знать, кто именно убил?

   -- А откуда я это знать могу? -- с дерзкой улыбкой ответил он.

   -- Разве ты живешь отдельно от матери? Ведь вы вместе пьянствуете.

   -- А она тут при чем? -- спросил Агафон, глядя мне прямо в глаза.

   -- Как при чем? Да ведь она уже созналась в том, что убийство в Гусевом переулке произошло при ее участии, -- быстро выпалил я.

   Агафон побледнел. Я подметил, как в его глазах вспыхнул злобный огонек.

   -- Вы... Вы вот что, ваше превосходительство... -- начал он прерывистым голосом. -- Вы... того... пытать пытайте, а только сказочки да басни напрасно сочиняете. Этим вы меня не подденете, потому правого человека в убийцу не обратите. Как же это она могла вам сказать, что она убивала, когда она не убивала? Она хошь и пьяница, а только не душегубка.

   Он закашлялся. Я, признаюсь, чувствовал себя не совсем ловко. Этот взрыв сыновнего негодования за честь матери, которую он в то же время называл чуть ли не позорным именем, меня поразил.

   -- Твоя защита матери очень похвальна, Агафон, -- начал я после паузы, -- но вот что скажи. Где ты находился в ночь убийства в Гусевом переулке? Ведь ты не станешь отрицать, что тебя той ночью дома не было?

   -- Действительно, я не ночевал дома.

   -- Где же ты был?

   -- У Маньки, моей полюбовницы. Всю ночь у нее провел.

   Я нажал на звонок.

   -- Позовите Юдзелевича! -- приказал я надзирателю.

   Через секунду явился Юдзелевич.

   -- Где же живет твоя Манька? -- спросил я Агафошку.

   Он дал подробный адрес.

   -- Немедленно поезжайте к ней, -- тихо обратился я к агенту, -- и узнайте, правда ли, что Агафон в ночь убийства ночевал у нее. Словом, все выспросите.

   Я отпустил Агафошку, приказав строго следить за ним, чтобы он не мог ни на секунду увидеться с другими задержанными.

   -- Приведите Анфису Петрову.

   Это была юркая, бойкая баба с отталкивающей наружностью. Резкие движения, грубый, визгливый голос -- типичная представительница пьяниц-поденщиц. Войдя, она истово перекрестилась и уставилась на меня круглыми, воспаленными глазами.

   -- Ну, Анфиса, ты свое обещание, стало быть, исполнила? -- мягко обратился я к ней.

   -- Какое такое обещание? -- визгливо спросила она, даже заколыхавшись вся.

   -- Будто не знаешь? А вот барыню, майоршу, убила за то, что она тебе шестьдесят копеек недодала. Только вы заодно, должно быть, и еще трех человек уложили, да вещей награбили...

   Анфиса задрожала, затряслась и быстро-быстро заговорила, вернее, заголосила чисто по-бабьи, точно деревенская плакальщица.

   -- Вот тебе Бог, господин енерал, невиновна я. Не убивала. Зря я ведь, только в сердцах тогда говорила. Обсчитывала она меня, горемычную.

   Тонко, со всевозможными уловками я стал "пытать" ее о страшном убийстве в Гусевом переулке. Я задавал ей массу вопросов, которыми, как я был убежден, должен был припереть ее к стенке. Шел второй час ночи. Долгий, упорный допрос утомил Анфису. Был утомлен и я. Но, увы! Как я ни бился, мне не удалось сбить эту бабу. Она упорно, с полнейшим спокойствием отвечала на все мои вопросы.

   -- Я сейчас покажу тебе одну игрушку, -- сказал я ей. Быстро встав и взяв утюг, которым были убиты жертвы, я подошел к ней вплотную и протянул к ее лицу утюг.

   -- Смотри... Видишь -- запекшаяся кровь. Он весь в крови. Видишь эти волосы, прилипшие к утюгу?

   Однако и это не произвело желаемого эффекта. Анфиса при виде страшного утюга только всплеснула руками и сказала:

   -- Ах, изверги, чем кровь христианскую пролили!

   Я велел увести Анфису. Вернувшийся Юдзелевич сообщил, что указанную Агафошкой "Маньку" он разыскал, что она полушвейка, полупроститутка и что она показала, что Агафошка у нее действительно ночевал. Он ушел от нее около девяти часов утра.

   Последним я допросил дворника Семена Остапова. Он и на допросе, стоя передо мной в этот ночной час, не изменил своих ленивых движений, своего пассивно-равнодушного вида. Подобно Анфисе и Агафону, он упорно отрицал какое-либо участие в этой кровавой трагедии. Он говорил то же, что и на предварительном допросе. В ночь убийства он был дежурным, никакого подозрительного шума, криков или чего подобного не слыхал, никого из подозрительных субъектов в ворота дома не впускал и не выпускал.

   -- А куда ты сам выходил поутру? -- спросил я его.

   -- По дворницким обязанностям. Осмотрел, все ли в порядке перед домом.

   -- А больше нигде не был?

   -- Был-с... В портерную заходил. Только я скоро вернулся обратно.

   Как я ни сбивал его, ничего не выходило.

   -- А что это? -- быстро спросил я, протягивая ему найденную Юдзелевичем рубаху, на подоле которой были заметны следы крови.

   -- Это-с? Рубаха моя, -- невозмутимо ответил он.

   -- Твоя? Отлично! Ну а кровь-то почему у нее на подоле?

   -- Я палец днем порезал. Топором дверь в дворницкой поправлял, им и хватил по пальцу. Кровь с пальца об рубаху вытер, а потом рубаху скинул, чистую одел.

   -- Покажи руку.

   Он протянул мне свою заскорузлую, мозолистую руку. На указательном пальце левой руки действительно виднелся глубокий порез. Я впился в него глазами. Не даст ли хоть он ключ к разгадке? Увы, нет. Если бы орудием убийства был топор, нож, даже острая стамеска, порез этот был бы подозрителен. Но семья майора и горничная убиты утюгом, о который нельзя обрезаться. Это и не следы укуса, возможного со стороны какой-либо из жертв. К таким никчемным результатам привел меня допрос трех арестованных лиц.

* * *

   Прошел день, два, три. Прошла неделя. За все это время следствие не продвинулось ни на шаг. Я терял голову. Подозреваемые в убийстве Анфиса, ее сын и дворник Остапов содержались в одиночных камерах дома предварительного заключения. Я допрашивал их поодиночке и вместе чуть ли не ежедневно, я устраивал им очные ставки -- все напрасно! Ни малейших расхождений в их показаниях не было.

   Прошло около года. Шутка сказать: целый год со дня кровавой трагедии в Гусевом переулке! Дом Степанова так и не был продан, на нем по-прежнему красовалась вывеска "Сие место продается", но он стоял необитаемый, тоскливый и мрачный. Квартира несчастного майора, в которой разыгралась леденящая душу трагедия, глядела своими потемневшими, запыленными окнами на пустынный двор. Кровь, пролитая в этом доме, казалось, наложила на него неизгладимо-страшную печать. Ночью обитатели этого района избегали проходить по Гусеву переулку. Суеверный страх гнал их оттуда.

   Анфиса, Агафоша и дворник Остапов были преданы суду. Суд, однако, в силу слишком шатких улик признал их невиновными, и все они были освобождены. Убийца или убийцы, таким образом, гуляли на свободе.

   Это дело не давало мне покоя. Я поклялся, что разыщу их во что бы то ни стало. Прошел, как я уже сказал, год. И вот вскоре произошло одно весьма важное событие, наведшее меня на след таинственного злодея.

   Однажды юркий Юдзелевич вбежал ко мне, сильно взволнованный, и прерывистым голосом прокричал:

   -- Нашел! Почти нашел!

   -- Кого? О чем, о ком ты? -- спросил я раздраженно.

   -- Убийцу... В Гусевом переулке!

   -- Ты рехнулся или всерьез говоришь?

   -- Как нельзя серьезнее.

   Торопливо, давясь словами, он рассказал мне следующее. Утром он находился в одном из грязных трактиров, выслеживая кого-то. Неподалеку от его стола уселась компания парней, один из которых начал рассказывать о необыкновенном счастье, которое привалило его односельчанке, крестьянке -- солдатке Новгородской губернии Дарье Соколовой:

   "Слышь, братцы, год тому назад вернулась из Питера к нам в деревню эта самая Дарья. Спервоначала служила она горничной у какого-то майора, а потом, родив от своего мужа-солдата ребенка, пошла в мамки к полковнику. Отошедши, значит, от него, когда ребеночка евойного выкормила, и припожаловала к нам в деревню. Дарья привезла много добра. Только сначала все хоронила его, не показывала. А тут с месяц назад смотрим, у мужа ее часы золотые появились. Слышь, братец, золотые! Стали мы его проэдравлять, а он смеется и говорит: "Полковник ее за выкормку сына важно наградил!"

   -- Ну-ну, что дальше? -- быстро спросил я Юдзелевича.

   -- А дальше я подсел к сей компании, спросил полдюжины пива, стал угощать их и выспросил у парня все об этой Дарье, кто она, где живет теперь и так далее... Тот все мне, как на ладошке, выложил. Вот-с, не угодно ли, я все записал.

   -- Ну, на этот раз ты и впрямь молодец, -- радостно сказал я ему. -- Теперь вот что. Ты и Козлов отправляйтесь немедленно туда, в деревню Халынью Новгородской губернии. Арестуйте эту красавицу Дашеньку и еще кого, если нужно, и доставьте сюда!

* * *

   Приехав поздно ночью в деревню, они переночевали на местном постоялом дворе, а утром, чуть свет, бросились к становому приставу, представились ему, рассказали, в чем дело, и попросили его, чтобы урядник, сотский и десятский были на всякий случай наготове. Затем они вернулись обратно в Халынью и направились к дому, где жила Дарья Соколова.

   И урядник, и сотский сказали, что мужа ее нет, он в Новгороде, в казармах.

   Агентов встретила сама Дарья, красивая, молодая женщина с холодным бесстрастным лицом, полная, рослая, сильная. Юдзелевич любезно поклонился деревенской красавице. Та улыбнулась, показав белые, ровные зубы.

   -- Позвольте, красавица, в гости зайти? -- начал он.

   -- А чего вам надобно от меня? -- не без кокетства спросила она.

   -- Поклон мы вам из Питера привезли.

   -- Поклон? Скажи пожалуйста, от кого это?

   Юдзелевич свистнул. Из-за соседних изб появились сотский, десятский и урядник.

   -- От кого? От майора Ашморенкова с женой и сыном... И от горничной их, Паши! -- быстро сказал агент.

   Дарья Соколова вскрикнула, смертельно побледнела и схватилась обеими руками за сердце. Непередаваемый ужас засветился в ее широко раскрытых глазах. На минуту на нее как бы нашел столбняк, потом вдруг она опрометью бросилась в избу. Все присутствующие тоже бегом устремились за ней.

   Она стояла у печи, прерывисто дыша и отирая руками крупные капли холодного пота. Губы ее шевелились, точно она читала молитву или хотела что-то сказать страшным "гостям".

   -- Арестуйте ее! -- приказал сельским властям Юдзелевич.

   Она взвизгнула и, когда те пошли к ней с полотенцами в руках, чтобы связать ее, стала отчаянно бороться, схватив с окна большой нож. Проявив необычайную, совсем неженскую силу, она швырнула от себя сотского, высокого рыжего детину, точно ребенка.

   -- Эх, здоровая баба! -- воскликнул тот, сконфуженный.

   Наконец она была связана, и как раз в эту минуту в избу вошел становой пристав. Начались допрос и обыск. Допрос не привел ни к чему, лихая "кормилица" упорно запиралась. Зато обыск дал блестящие результаты: в сундуке были найдены деньги, несколько процентных билетов, двое золотых часов, много серебряных вещей. В тот же вечер она в сопровождении полицейского офицера местной жандармерии была отправлена в Петербург.

* * *

   Когда Дарья предстала передо мной, она была понура, бледна.

   -- Ну, Дарья, теперь уже нечего отпираться... У тебя найдены почти все вещи убитых в Гусевом переулке.

   Предупреждаю тебя: если ты будешь откровенна, это смягчит твою участь. Ты убила? -- сразу огорошил я ее.

   -- Я.

   -- Кто же тебе еще помогал в этом страшном деле?

   -- Никто. Убила их я одна.

   -- Одна? Ты лжешь. Неужто ты одна решилась на убийство четырех человек?

   -- Так ведь они спали... -- пробормотала Дарья. И когда она сказала это -- "они спали", -- передо мной с поразительной ясностью встала ужасная картина убийства. Эти разбитые утюгом головы, это море крови, куски мозга, этот страшный круг из крови и мозга, образовавшийся от верчения бедного мальчика по полу в мучительной агонии. И вспомнились мне слова пристава при виде разбитой головы майора: "Экий ударище! Экая сила!" А этот действительно ударище... нанесла женщина.

   -- Расскажи же, как ты убила, как все это произошло.

   Несколько минут она молчала, точно собираясь с духом, потом решительно тряхнула головой и начала:

   -- Отошедши от полковника, потому ребеночка его уже выкормила, порешила я ехать на родину, в Новгородскую губернию. Тут и зашла я к господам Ашморенковым, у которых прежде служила горничной. Это было с Троицына на Духов день. Они позволили мне переночевать.

   -- Скажи, -- перебил я ее, -- зачем ты просилась у них переночевать? Ты уже в это время решилась их убить и ограбить?

   -- Нет, спервоначала я этого не думала. Ночевать просилась потому, что от них до вокзала недалеко, а я решила ехать поездом рано утром. Часов в одиннадцать вечера улеглись все спать. Легла и я, только не спится мне... И вдруг словно что-то меня толкнуло... А что, думаю, если взять их да и ограбить? Добра у них, как я знала, немало было. В одном шкапчике сколько серебра и золота! Стала меня мозжить мысль: ограбь да ограбь, все тогда твое будет. А как ограбить? Сейчас догадаются, кто это сделал, схватятся, погоню устроят. Куда я схоронюсь? Везде разыщут, схватят меня. И поняла я, что без того, чтобы их всех убить, дело мое не выйдет. Коли убью всех, кто докажет на меня? Никто, окромя их, не видел, что я у них нахожусь... А я заберу добро, утром незаметно выйду из ворот и прямо на вокзал. Как только я это решила, встала сейчас тихонько, босая пошла в комнаты посмотреть, спят ли они. Заглянула к майору... Прислушиваюсь... Сладко храпит! Крепко! Шмыгнула в спальню барыни... Спит и она. И барчонок спит, а во сне чему-то улыбается...

   Убедившись, что все они крепко спят, вернулась я в кухню и стала думать, чем бы мне их порешить. Топора-то в кухне не оказалось, ножом боялась, потому что такого большого ножа, чтоб сразу зарезать, не находилось. Вдруг заприметила я на полке утюг чугунный... Хороший такой, тяжелый. Взяла я его, перекрестилась и пошла в комнаты. Прежде всего прокралась в спальню майора. Подошла к его изголовью, взмахнула высоко утюгом да как тресну его по голове! Охнул он только, а кровь ручьем как хлынет из головы! Батюшки! Аж лицо все кровью залило! Дрыгнул несколько раз руками и ногами и, захрипев, вытянулся. Готов, значит. После того вошла я в спальню майорши. Та тихо почивает, покойно. Хватила я и ее утюгом по голове, проломила голову. Кончилась и она. Тогда подошла я к барчонку. Жалко мне его убивать было, а только без этого нельзя обойтись, пропаду тогда я. Рука моя, что ли, затряслась или что иное, а только ударила я его по голове не так, должно, сильно. Вскочил он, вскрикнул, кровь из головы хлещет, а он вокруг одного места так и вьется, так и вьется. Паша не проснулась. Подбежала я к барчонку и давай его по голове утюгом колотить. Ну, тут уж он угомонился. Преставился. Последней убила я Пашу. Та так же после первого удара вскочила и бросилась бежать в комнаты. Настигла я ее у порога кухни и вторым ударом уложила на месте. После того и принялась за грабеж...

* * *

   Суд приговорил убийцу-красавицу к пятнадцати годам каторжных работ.

  

Роковая поездка

   Это было в 1868 году, 22 июля. В управление сыскной полиции поступило сообщение, что в парке, принадлежащем графине Кулешовой, близ станции Лигово найден труп зарезанного человека. Тотчас по получении уведомления о страшной находке на место происшествия отбыли следственные власти.

   Труп был почти наполовину завален хворостом, мелкими древесными сучьями и лесным мусором. Очевидно, убийца или убийцы желали наскоро спрятать несчастную жертву от взоров людей. Когда весь мусор сбросили с покойного, глазам властей предстала страшная картина. На спине, лицом кверху, лежал человек высокого роста, средних лет, с курчавой бородкой. Одет он был чисто, прилично, по-мещански. Хорошие высокие сапоги, брюки, суконный пиджак, жилет. Голова его была судорожно запрокинута, лицо искажено страданием, рот широко открыт. Глаза тоже были открыты. В них застыло выражение ужаса. Шея представляла из себя как бы широкую красную ленту. Большая широкая рана зияла на горле. Грудь, руки, даже ноги -- все было залито запекшейся кровью. Все невольно попятились от трупа -- впечатление, которое он производил, было более чем тяжелое. Особенно жутко и неприятно было от выражения глаз. Они, казалось, хотели передать весь ужас и всю муку, которые пришлось испытать бедному страдальцу.

   Даже привыкший к тягостным зрелищам доктор, и тот не выдержал. Его передернуло, и он отрывисто пробормотал:

   -- Экие звери, что с человеком сделали! Без сомнения, -- заключил тут доктор, -- этого человека убили без борьбы, без сопротивления с его стороны. Если бы он боролся, защищался, дело не обошлось бы без ссадин, синяков и иных наружных повреждений. На него, по-видимому, напали врасплох и одним сильным и резким ударом ножа перерезали горло. Смерть должна была последовать почти моментально.

   -- Вы думаете, убийц было несколько? -- спросил следователь.

   Но прежде чем на этот вопрос ответил доктор, агент сыскной полиции, внимательно осматривавший место убийства, заметил:

   -- Да, без сомнения, их было несколько. Смотрите, как смята здесь трава.

   -- Кроме того, -- добавил доктор, -- судя по наружности, убитый должен был обладать большой физической силой. Вряд ли на него рискнул напасть один человек...

   Осмотр одежды убитого дал важную и ценную улику. Оказалось, что с внутренней стороны его брюк было что-то срезано и, очевидно, тем же ножом, которым был зарезан убитый, так как на месте среза ясно виднелись кровавые пятна. Что именно было пришито к брюкам убитого, определить, конечно, не представлялось возможным, но это могли быть или внутренний потайной мешочек, или сумка, словом, какое-нибудь хранилище денег, ценных бумаг, документов. Становилось очевидным, что несчастный был убит с целью ограбления.

   Дальнейшее расследование, которое повелось энергично, увы, пролило немного света на это кровавое дело. Прежде всего, конечно, приняли меры к выяснению личности убитого. С этой целью были произведены опросы по домам всего Петербурга, и вскоре обнаружилось, что по Забалканскому проспекту, из квартиры зажиточной немки, сдававшей комнаты внаем, неизвестно куда скрылся жилец, отставной унтер-офицер Шахворостов. Бросились туда, привели квартирную хозяйку к убитому. В нем она признала своего жильца.

   Стали наводить справки о зарезанном Шахворостове. Розыски дали только следующие сведения: отставной унтер-офицер Шахворостов был холостым, жил один. На постоянном месте он не служил, занимался разными делами. Среди этих дел были частью подряды, частью комиссионерство. Слыл за человека с хорошими деньгами, жизнь вел трезвую, степенную.

   -- Кто чаще всего бывал у покойного? -- допытывались у квартирной хозяйки.

   -- А мало ли кто к нему ходил, -- отвечала она. -- Человек он был замкнутый, скрытный. Ни о чем лишнем разговаривать не любил.

   Как мы ни бились, следствие не подвигалось ни на шаг. Прошло около полутора лет, а убийцы так и не были обнаружены и гуляли на свободе.

* * *

   Наступил январь 1871 года. В первых числах этого месяца вспомнил о злосчастном деле Шахворостова и отдал приказ одному из агентов возобновить розыски. На этот раз эти розыски дали блестящие результаты.

   В одном из темных притонов, посещаемых особенно охотно столичным подозрительным людом, случайно находился и один из наших агентов. За несколько дней до этого произошло ограбление купца, и агенты выслеживали преступников по всем злачным местам. Вдруг до слуха агента, сидевшего переодетым за одним из столиков, донесся разговор двух субъектов, пивших пиво.

   -- Да, братец, такова-то оказалась его благодарность... Вчера я опять пристал к нему. Дай, говорю, Иван Васильевич, рубликов хоть двадцать, потому я без места. А он швырнул мне тридцать пять копеек, как собаке, и отвечает: "Доколе сосать вы, ироды, из меня соки будете?" Это его-то я сосу? Ты примерно-то рассуди: тридцать тысяч на этом деле он заработал. Ведь мне Спиридонов говорил, что в сумке больше тридцати одной тысячи оказалось!

   Агент насторожился. Слово "сумка" его особенно поразило. Он впился глазами в говорившего. Это был парень средних лет, прилично одетый, с типичным кучерским лицом. Волосы курчавые, пушистые, остриженные "под скобку", густые пушистые усы.

   -- А ты бы ему пригрозил, коли, мол, как следует не поделишься, все открою, донесу.

   -- И то, братец, говорил я ему, а он только смеется:

   "Что же, -- говорит, -- донеси, вместе по Владимирке пойдем, веселей будет".

   Через несколько минут собеседник субъекта с кучерской внешностью куда-то исчез, остался только один, обиженный и обойденный в дележке. Агент быстро вышел, привел наружную полицию и немедленно арестовал неизвестного.

   В три часа ночи неизвестный был доставлен в управление сыскной полиции. На другой день, десятого января, он был допрошен. Сначала он отпирался, плел нечто несуразное, потом наотмашь перекрестился и начал свою исповедь-покаяние. На вопрос: "О каком тайном преступлении беседовал с приятелем в притоне?" -- он ответил:

   -- Грех это -- убийство Шахворостова. Только я-то сам не убивал его...

   В ходе допроса выяснилось, что его зовут Тимофеем Шаровым, он кронштадтский мещанин, в Петербурге живет почти двадцать лет. Сначала служил кучером у Мятлевых, потом поступил к генералу Лерхе и, наконец, к Татищеву. У Татищева вторым кучером служил Спиридонов. В один грустный для них день и Шаров, и Спиридонов были уволены от должности кучеров вследствие пропажи кучерской одежды.

* * *

   -- Отойдя от места, -- продолжал свой рассказ Шаров, -- поселились мы в том же доме Раудзе, на квартире у Прасковьи Тимофеевой. В этом доме находилось питейное заведение, которое содержал Бояринов, а работал в заведении его зять, крестьянин Иван Васильевич Калин. Подручным у него был Егор Денисов. Мы со Спиридоновым частенько захаживали в заведение. Только раз Спиридонов мне и говорит: "Сделай милость, достань дурману, необходимо нам..." "Зачем?" -- спрашиваю его. "А затем, -- говорит Спиридонов, -- что Иван Васильевич хочет напоить им одного недруга своего, а потом, когда тот очумеет, дать ему основательную трепку". Он мне все объяснил, оказывается, что какой-то богатый деляга-парень, Шахворостов, взял у Ивана Васильевича сто рублей за то, что приищет ему подходящее помещение под питейное заведение, а сам никакого помещения не нашел, да и деньги назад не возвратил. Вскипел, значит, дай, дескать, проучу Шахворостова.

   -- Ну и что же, достал ты дурман? -- спросил я Шарова.

   -- Как же, достал. Отправился к коновалу Кавалергардского полка. Дал он мне сонного зелья, а я доставил его Ивану Васильевичу. Тот стал, значит, пробу делать. Настоял водки и дал Спиридонову выпить рюмочку. Выпил Спиридонов и ушел домой. Наутро, глядь, приходит к нам и говорит: "Ну братцы, ни черта не стоит ваш дурман. Не действует! Я как лег, так и встал..." Иван Васильевич на меня пенять стал. "Какой же это, -- говорит, дурман? Что же я таким зельем поделаю с Шахворостовым?

   -- Скажи, -- спросил я у Шарова, -- а почему Калин так упорно желал одурманить Шахворостова? Действительно ли для того, чтобы только "поучить" его, или же для какой-либо иной цели? Ну, например, для того чтобы его ограбить?

   -- Не знаю точно, но так полагаю, что и на его деньги, может, зарился, потому покойный Шахворостов слыл в больших деньгах.

   -- Так, стало быть, вы попросту убить и ограбить его желали? -- строго спросил я.

   Шаров помолчал.

   -- Да, не буду таиться... Действительно, когда не удалось нам опоить зельем Шахворостова, стали мы подумывать, каким иным способом порешить с ним и ограбить его. И, мой грех, я первый надоумил компанию нашу так поступить: заманить Шахворостова в местность Мятлевских дач, а там его и убить.

   -- И вы так и сделали?

   -- Так и сделали.

* * *

   Раз как-то зашел в питейное заведение покойничек. Мы четверо: я, Иван Васильевич Калин, Спиридонов и подручный Егор Денисов начали предлагать ему место, говоря, что близ Мятлевских дач, в Лиговском парке, требуется, дескать, человек опытный, знающий, для присмотра за рабочими. Жалованье чудесное дадут. Разгорелись глаза у Шахворостова. "Что ж, -- говорит, -- братцы, я согласен. Поедемте, вот только домой за аттестатами схожу". И ушел. А мы радоваться зачали. Вот, когда, мол, попался ты на удочку! Это почище дурману будет! Вернулся скоро Шахворостов. Отправились мы все на Петергофский вокзал и поездом в десять часов утра поехали в Лигово. Я поехал в другом вагоне, а Шахворостов ехал вместе с Калиным, Спиридоновым и Денисовым.

   -- Почему же ты ехал отдельно?

   -- Чтобы не попадаться на глаза Шахворостову, -- ответил Шаров. -- Он, так вам скажу, недолюбливал меня, подозрительно ко мне относился...

   -- Что же, вооружены чем-нибудь вы были?

   -- У Ивана Васильевича Калина нож был. Когда Шахворостова пригласили ехать в Лигово, он вынул нож складной, с черным черенком, и остро-преостро наточил его на бруске. Все о ноготь свой пробовал, остро ли нож режет...

   Когда приехали мы в Лигово, то они повели Шахворостова к Кушелевой даче. Я же, хоронясь, издали за ними следовал. Смотрю, повернули они в лес... Я тайком за ними. Прошло примерно минуты две. Вдруг страшный крик. Хоть и ожидал я такое окончание дела, а все же, поверите, от этого крика словно очумел. Так жалостно закричал Шахворостов, ну вот, словно из него жилы вытягивали! Прибежал, смотрю. Лежит это Шахворостов уже убитый, зарезанный, а кровь из раны так и льет. Руками-то, бедняга, еще как будто землю роет, а Иван Васильевич, Спиридонов да Денисов на него хворост да древесный сор сыплют...

   Когда я прибежал туда, вдруг все всполохнулось -- совсем близко послышался звук лошадиных копыт. Бросились тогда все наутек, побежал и я. Смотрю, на дороге сумка черная, клеенчатая. Схватил я ее и еще пуще побежал. Выбежал из леса, остановился передохнуть. Потом пошел к речке и выкупался, больно уж жарко да и не по себе мне было. Выкупавшись, пошел я по шоссе пешком в Петербург, куда и прибыл около семи часов вечера. Как пришел, прямо направился в заведение Ивана Васильевича, отдал ему сумку и выпил осьмушку водки. Потом в баню отправился. Из бани вернулся в заведение и спрашиваю Калина: "А сколько примерно в сумке капиталов находится?" "Шестьсот рублей", -- отвечает Калин. На другой день пришел я к нему и говорю: "Ой, врешь, Иван Васильевич, не может того быть, чтобы у Шахворостова так мало денег было..." А Калин тогда засмеялся и сказал, что пошутил, что денег оказалось шесть тысяч.

   После убийства Калин стал выпроваживать меня и Спиридонова из Петербурга. "Езжайте, -- говорит, -- куда-нибудь, а то ведь, дурачье, проболтаетесь". Он дал мне всего тридцать рублей, поехал я в Москву. Пробыл там около трех месяцев. Оттуда писал Калину о нужде своей, но он ничего мне не прислал. Вернувшись в Петербург, я стал снова наведываться к нему. В первый раз он мне всего восемь рублей, а потом выдавал все по грошам. Когда тридцать, когда двадцать копеек.

   -- Сколько всего было в сумке у Шахворостова? -- допытывались у Шарова.

   -- Спиридонов перед отъездом моим в Москву рассказывал, что Калин в сумке зарезанного нашел более тридцати тысяч...

* * *

   На основании показаний Шарова все соучастники этого злодеяния были разысканы и арестованы. Кровь убитого отомстила за себя.

  

Человек-сатана

   Дело было в 1870 году. Ранним утром двадцать пятого ноября городовой Анцев нашел посреди Семеновского плаца труп неизвестного мужчины, лежавший на снегу лицом вниз. Руки несчастного были вытянуты вдоль туловища. Городовой немедленно сообщил в квартал о страшной находке. При осмотре трупа врачом и местной полицией было обнаружено, что на шее покойного находится туго затянутая так называемая "мертвая петля", сделанная из крепкой бечевки. В кармане убитого была найдена колода засаленных карт и несколько иголок. При более тщательном осмотре трупа на среднем пальце правой руки покойного были обнаружены уколы, по-видимому, от иголки.

   На основании этих данных заключили, что задушенный принадлежит к цеху портных или обойщиков. Однако это предположение оказалось ошибочным. Вызванные полицией портные и обойщики со всего Петербурга не признали покойного.

   Дело оказалось загадочным и запутанным. Не было ни малейшего следа, который позволил бы выяснить даже личность убитого. Кто он? Как попал на Семеновский плац? Почему у него в кармане карты и иголки? Кто убийца? Кругом на снегу были следы, но ведь плац -- место, по которому проходят многие. В таком виде дело поступило ко мне, в сыскную полицию.

* * *

   Прежде всего я позвал к себе агента и отдал ему такой приказ:

   -- Вы переоденетесь в соответствующий костюм, как можно более рваный, и отправитесь в самые грязные притоны, где ютятся темные личности, столичная рвань. Особенно не забывайте домов терпимости и ночлежек. Внимательно всматривайтесь, а главное, вслушивайтесь. Я твердо верю, что только этим путем мы найдем ключи к разгадке преступления на Семеновском плацу.

   Такие же инструкции я дал и другим агентам сыскной полиции. Всюду, где собирались подонки столичного пролетариата, находились представители сыскной полиции...

   И вот в то время, когда следствие шло полным ходом, случилось второе такое же преступление. Двенадцатого декабря на Преображенском плацу был обнаружен труп новой жертвы с "мертвой петлей". Тот же узел из крепкой бечевки на шее, те же судорожно вытянутые вдоль туловища руки, то же страдальческое выражение лица.

   Я с особым старанием налег на дело о "мертвой петле". Вера в мой план начинала мало-помалу подкрепляться, один из моих агентов донес мне, что, находясь в одном из притонов, особенно охотно посещаемых петербургскими мазуриками, он прослышал, что какой-то Захарка рассказывает своим приятелям, будто он вместе с каким-то Ефремкой задушил и ограбил на Семеновском плацу человека. Это была первая путеводная нить к разгадке преступления. Ухватившись за нее, я отдал вторичный приказ о розысках неведомых Захарки и Ефремки.

* * *

   В ночь на четырнадцатое декабря один из наших агентов находился в грязном трактире "Пекин" на Моховой улице. Этот трактир пользовался недоброй славой. Сидя за одним из столов, агент обратил внимание на сидевшего за соседним столом субъекта. Это был парень лет тридцати, невысокого роста, плечистый, коренастый, обладающий, по-видимому, большой физической силой. В его полупьяных небольших серых глазках светились хитрость и нахальство. Было в нем что-то развратное, отталкивающее. Он жадно пил водку, отвратительно громко причмокивая, точно зверь, лижущий живую кровь. Агент не сводил с него глаз и вдруг услышал, как парень обращается к упитанному буфетчику:

   -- А ты, мил человек, веревочку напрасно на пол бросаешь!

   -- Аль тебе нужна зачем? -- сонно ответил буфетчик.

   -- А, может, и нужна, ха-ха-ха! -- залился скверным хохотом парень. Бечевка, слышь, вещь пользительная... Мало ли на что требуется. Из бечевочки можно петельку сделать.

   И он, плотоядно оскаливая хищные белые зубы, громко затянул песенку:

    

   Эх, бечевка, эх, бечевка,

   Петелька моя!

   Ты люби, люби ворочка,

   Паренька меня.

    

   Агент мне рассказал, что только он услышал эту песню, как немедленно бросился из "Пекина", позвал полицию и, войдя снова в грязный трактир, направился к парню и арестовал его.

   В первый момент этот парень. Ефремка, оказавшийся крестьянином Ефремом Егоровым, страшно изменился в лице. По-видимому, сильно струхнул, но по дороге в сыскную полицию уже оправился от испуга. Совершенно развязно, почти нагло отрицал он свое знакомство с Захаркой, равно как и соучастие в убийствах.

   "Знать не знаю, ведать не ведаю", -- повторял он на все задаваемые вопросы.

   Нам пришлось немало повозиться с ним. Как его ни сбивали наши опытные в допросах агенты, он стоял на своем. Было очевидно, что мы имеем дело с опытным и ловким злодеем и смутить его можно только представлением явных, неоспоримых доказательств преступления. Поэтому все усилия были направлены на розыск таинственного Захарки.

   Некоторое время все эти розыски не давали никаких результатов. Были обслежены все ночлежки, все питейные места, все тайные и явные приюты разврата. Но Захарки найти не удавалось.

   И вот совершенно случайно один из агентов услышал в одном трактире, будто какой-то Захарка заболел. Немедленно все бросились по больницам. Были просмотрены все приемные книги, и, наконец, в Петропавловской больнице нашли лицо, значившееся крестьянином Новгородской губернии Захаром Борисовым.

   Теперь в руках сыскной полиции находился субъект, известный среди воровской братии под кличками "Захарка", "Никитка", "Бориска". Арест его был произведен прямо в больнице.

   Он, вызванный для допроса, вошел в контору больницы в халате, бледный, трясущийся.

   -- Это ты убил человека на Семеновском плацу? -- сразу огорошил я его.

   Он совсем растерялся и еле-еле ответил:

   -- Что вы... Помилуйте... И не думал никого убивать.

   -- Ты лжешь! Твой приятель Ефремка все нам откровенно рассказал, выдал тебя, сознавайся лучше откровенно.

   -- Ефремка?! -- вырвалось у него. -- Подлец... Что ж, теперь, видно, и впрямь попался. И он рассказал следующее.

* * *

   -- Вечером двадцать четвертого ноября сидел я в доме терпимости в Свечном переулке. Должно, часов в одиннадцать пришел приятель мой, Ефрем Егоров, а с ним какой-то высокий молодой человек, одетый в синюю поддевку. Его Ефремка братом своим Иваном называл. Иван был пьян. Ефремка с Иваном сели за столик и пива потребовали. Подсел я к ним, и стали мы разговаривать. Стал я Ефремке и Ивану плакаться на судьбу мою, что, дескать, работы лишился, околачиваюсь без дела, никакого пристанища не имею. А он, Ефремка, хитро улыбается и говорит мне: "Эх, дурак ты и есть, разве статочное дело, чтобы в Питере, в первеющей столице, да делов не сыскать?" "А где, -- говорю ему, -- делов этих сыщешь? Тоже нашего брата немало тут шляется, всем работы не очень-то и хватает". "Иди, -- говорит Ефремка, -- со мною, у меня переночуешь, а после я тебя на место поставлю".

   Далее Захар Борисов рассказал, что во время питья пива Егоров вынул "цигарку", размельчил ее и незаметно высыпал табак в стакан Ивана. Иван, ничего не заметив, выпил ядовитую смесь пива с табаком. В этом веселом заведении Иван показывал новенький паспорт и хвастался собутыльникам купленными рубахой и шароварами. "У меня, слышь, деньги есть", -- говорил совсем очумевший от "смеси" горемычный Иван.

   -- Из заведения мы вышли, -- рассказывал дальше Захар Борисов, -- около трех часов ночи. Мороз дюже лютый стоял. Ночь была темная. Ивана совсем развезло, он еле ноги передвигал, так что мы его поддерживали. Пройдя разными переулками, вышли на Семеновский плац. Глухо там, даже страшно. Ни одного прохожего, только ветер гудит. Жуть меня взяла, и я говорю Егорову:

   "Нешто нам по плацу идти?" "Иди, -- говорит Ефрем, -- куда ведут". Пришли на плац. Как только дошли мы до середины его, смотрю, Ефрем вытаскивает из кармана бечевку. Выхватил ее, быстро, ловко сделал петлю да как накинет ее на шею Ивану! Покачнулся Иван, руками-то все время за веревку хватается, а сам хрипит, таково-то страшно хрипит. Обалдел я со страху, вижу -- душит Ефрем Ивана. "Руки его держи, черт! -- закричал на меня Ефрем. ~ Не пускай, чтобы он петлю оттягивал, дьявол!"

   Бросился я тут бежать, такой страх на меня напал, чувствую, вот-вот сердце из груди выпрыгнет. Господи, думаю, что он с ним делает? Убивает! Бегу, бегу, да вдруг взял и оглянулся. Смотрю, а Ефрем-то Ивана оставил, за мной гонится. Шибко он меня догонял... Догнал, ударил меня, повалил, выхватил из кармана нож, приставил мне к горлу, а сам аж трясется весь от злости. "Ты что же, -- говорит, -- бежать от меня задумал?! Стой, шалишь! Вот те сказ! Ты мне помоги его прикончить, или я, -- говорит, -- убью тебя... Как барана, зарежу!" Что ж мне делать-то было? Побежали мы к Ивану, а он, глядим, встал и шагов двадцать, должно, уже сделал. Накинулся тут Ефрем на Ивана, как зверь, подмял его под себя и опять петлей душить стал. А я руки Ивана держал, чтоб он их к шее своей не тянул. Извиваться начал Иван, ногами все снег роет, руки изгибает, хрипит, посинел весь, глаза вылезать стали... Скоро затих, бедняга, вытянулся. Готов, значит.

   Когда Захар Борисов это рассказывал, мы, привыкшие уже к разным исповедям, не могли подавить в себе чувства леденящего ужаса.

   Далее, по словам Захара Борисова, дело происходило так. Они оба сняли с убитого поддевку, вытащили паспорт и кошелек, причем все эти вещи взял Егоров, надев на свою голову и шапку удушенного. Отсюда они пошли в Знаменский трактир, где пили чай, а потом улеглись спать на стульях. Когда Борисов в шесть утра проснулся, Егорова уже не было.

   Теперь явные и неоспоримые улики были налицо. Сыскная полиция принялась за Егорова, стараясь добиться признания в совершении им двух убийств. Но, несмотря на все эти улики, несмотря даже на то, что на нем оказалась рубашка убитого Ивана, преступник упорно молчал.

* * *

   Во время предварительного следствия было обнаружено еще одно преступление, совершенное этим закоренелым злодеем. Оказалось, что Егоров вместе с каким-то Алешкой ограбили на Семеновском же плацу часовщика. Разысканный "Алешка", оказавшийся крестьянином Алексеем Калининым, рассказал следующее.

   Как-то встретился он с Егоровым в "веселом доме", разговорился с ним, поведав ему о своем безвыходном положении. Великодушный Егоров предложил ему идти вместе "торговать", что на воровском жаргоне означает "воровать". В двенадцать часов ночи они встретили в Щербаковском переулке неизвестного человека, прилично одетого, пригласили его "разделить компанию" и завели на Семеновский плац. Здесь Егоров бросился на жертву со своей знаменитой "мертвой петлей", быстрым движением накинул ее на шею часовщика. Однако на этот раз Егоров свеликодушничал, предложив растерявшемуся, до смерти перепуганному человеку:

   -- Кошелек или жизнь?

   Тот беспрекословно отдал душителю пальто. Егоров, затянув бечевку на шее часовщика, оставил его на плацу. За "содействие" Егоров дал Калинину два рубля. Ограбленный, хоть он и не заявлял о происшествии, был, однако, разыскан сыскной полицией и на очной ставке признал в Егорове душителя.

* * *

   Когда в день суда Егорова ввели в окружной суд, разыгралась следующая возмутительная сцена. Увидев арестанта, истово молившегося Богу, Егоров цинично расхохотался.

   -- Дурак! Лоб-то хоть пожалей, кому и чему ты кланяешься? Твой Бог не придет к тебе на выручку, не спасет тебя!

   Егоров был осужден. Так закончилось это дело с "мертвой петлей", дело человека-сатаны.

  

Убийство князя Людвига фон Аренсберга, военного австрийского агента

   Эти события происходили еще в начале моей деятельности в качестве первого начальника управления сыскной полиции, учрежденного в 1866 году при Санкт-Петербург-ском обер-полицеймейстере.

   25 апреля 1871 года, часу в девятом утра, в управление сыскной полиции поступили сведения о том, что австрийский военный агент, князь Людвиг фон Аренсберг, найден камердинером мертвым в своей постели.

* * *

   Людвиг фон Аренсберг жил на Миллионной улице в доме, принадлежавшем ранее князю Голицину, близ Зимнего дворца. Князь занимал весь первый этаж дома, выходившего окнами на улицу. Квартира имела два хода, парадный, с подъездом на Миллионную, и черный. Парадные комнаты сообщались с людскими довольно длинным коридором, оканчивавшимся небольшими сенями. Верхний этаж дома занят не был.

   У князя было шесть человек прислуги: камердинер, повар, кухонный мужик, берейтор и два кучера. Из них лишь кухонный мужик находился безотлучно при квартире, ночуя в людской. Камердинер и повар на ночь уходили к своим семьям, жившим отдельно, берейтор тоже постоянно куда-то отлучался, два кучера же жили во дворе в отдельном помещении.

   Князь был человек холостой. Ему было лет шестьдесят, но выглядел значительно моложе. Дома он бывал мало. Днем разъезжал по делам и с визитами, обедал обыкновенно у своих многочисленных знакомых и заезжал домой только около восьми часов вечера.

   Отдохнув час или два, он отправлялся в Яхт-клуб, где и проводил свои вечера. Домой возвращался лишь с рассветом.

   Швейцара при парадной входной двери князь держать не хотел и настоял, чтобы домовладелец отказал прежнему швейцару. Ключ от парадной двери он держал при себе. Когда князь бывал дома, парадная дверь днем оставалась открытой.

* * *

   Получив известие о смерти князя фон Аренсберга, я, не теряя ни минуты, направил к квартире князя нескольких своих агентов, а затем направился туда и сам. Вскоре на место преступления прибыл прокурор окружного суда, а вслед за ним -- масса высокопоставленных лиц, в том числе Его Императорское Высочество принц Петр Георгиевич Ольденбургский, герцог Мекленбург-Стрелицкий, министр юстиции граф Палент, шеф жандармов граф П. А. Шувалов, тогдашний австрийский посол при императорском дворе граф Хотек, градоначальник Санкт-Петербурга генерал-адъютант Трепов и многие другие...

   Дело всполошило весь Петербург. Государь повелел ежечасно докладывать ему о результатах следствия. Надо сознаться, что при таких обстоятельствах, в присутствии такого числа высоких лиц было очень трудно работать и соображать. Мне казалось даже, что в тот период на карту была поставлена не только моя карьера, но и само существование сыскной полиции. "Отыщи или погибни!" -- эту мысль я читал в глазах всех присутствующих. Надо было действовать немедленно.

   Предварительный осмотр показал, что ни двери, ни окна не были взломаны. Злоумышленник или злоумышленники вошли в квартиру, очевидно открыв дверь своим ключом.

   Из показаний прислуги выяснилось, что около шести-семи часов утра камердинер князя вместе с поваром возвратились на Миллионную, проведя ночь в гостях. В половине девятого камердинер бесшумно вошел в спальню, чтобы разбудить князя, но при виде царившего в комнате беспорядка остановился как вкопанный, затем круто повернул назад и бросился в людскую.

   -- Петрович, с князем несчастье! -- задыхаясь, сообщил он повару, и они оба со всех ног бросились в спальню.

   Здесь их глазам представилась такая картина: опрокинутые ширмы, лежащая на полу лампа, разлитый керосин, сбитая кровать и одеяло на полу, голые ноги князя торчали у изголовья, а голова была в ногах кровати.

   -- Оставайся здесь, а я пошлю дворника за полицией, -- сказал повар.

   Накануне этого несчастного дня князь, по обыкновению, в девять часов пятнадцать минут вечера вышел из квартиры и приказал камердинеру разбудить его в полдевятого утра. У подъезда он взял извозчика и поехал в Яхт-клуб. Камердинер затворил на ключ парадную дверь, поднялся в квартиру и, подойдя к столику в передней, положил туда ключ. У князя, как я уже говорил, в кармане пальто всегда находился второй ключ, которым он отворял входную дверь, чтобы не беспокоить никого из прислуги. Дверь же квартиры оставалась постоянно отпертой.

   Камердинер убрал спальню, приготовил постель, опустил шторы, вышел из комнат, запер их на ключ и через дверь, соединявшую коридор с сенями, направился в людскую, где его поджидал повар. Четверть часа спустя камердинер с поваром сели на извозчика и уехали.

   Вот и все, что удалось узнать от прислуги.

* * *

   В спальне князя царил хаос. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что князь был задушен после отчаянного сопротивления. Лицо убитого было закрыто подушкой, и когда по распоряжению прокурора подушка была снята, то присутствовавшие увидели труп, лежащий ногами к изголовью. Руки его были сложены на груди, завернуты в конец простыни и перевязаны оторванным от оконной шторы шнурком. Ноги были завязаны выше колен рубашкой убитого, около щиколоток же они были перевязаны обрывком бечевки. Когда труп приподняли, то под ним нашли фуражку. На белье были видны следы крови, вероятно, от рук убийц, так как на теле князя никаких ран не было.

   По словам камердинера были похищены разные вещи, лежавшие в столике около кровати: золотые французские монеты, золотые часы, два иностранных ордена, девять бритв, серебряная мыльница, три револьвера и пуховая шляпа-цилиндр покойного.

   В комнате рядом со спальней мебель была перевернута. На крышке несгораемого сундука, где хранились деньги князя и дипломатические документы, были заметны повреждения и следы крови. Видимо, злоумышленники потратили много сил, чтобы открыть сундук или оторвать его от пола, но толстые цепи, которыми он был прикреплен к полу, не поддались. Около окна валялся поясной ремень, а на окне стояла маленькая пустая "косушка" и лежал кусочек чухонского масла, завернутый в бумагу.

   С этими данными нам предстояло начать поиски.

* * *

   Чтобы получить еще какие-нибудь улики, я начал внимательно всматриваться в убитого и снова обратил внимание, что труп князя лежал головой в сторону, противоположную от изголовья кровати.

   "Это положение трупа не случайное", -- подумал я. Злодеи во время борьбы прежде всего постарались отдалить князя от сонетки, висевшей как раз над изголовьем и за которую князь неминуемо должен был ухватиться рукой, если бы злодеи на первых же порах не позаботились переместить тело так, чтобы он не мог уже достать до сонетки и, стало быть, позвать на помощь спавшего в людской кухонного мужика. Но так поступить, очевидно, мог только человек домашний, знавший хорошо привычки князя и расположение комнат.

   Вот первое заключение, к которому я пришел за те несколько минут, что провел у кровати покойного. Само собой разумеется, что об этих предположениях я не сообщил пока ни прокурору, ни всему блестящему обществу, присутствовавшему в квартире князя при осмотре.

   Я принялся опять за расспросы камердинера, кучеров, конюха, дворника и кухонного мужика. Не надо было прилагать много усилий, чтобы убедиться, что среди них убийцы нет. Ни смущения, ни сомнительных ответов, вообще никаких данных, бросавших хотя бы тень подозрения на домашнюю прислугу князя, не обнаружилось. С этой стороны вопрос, как говорится, был исчерпан... И все-таки я не отказывался от мысли, что убийца князя -- близкий к дому человек.

   Тогда я вновь принялся за расспросы прислуги, питая надежду, что между знакомыми последней найдутся подозрительные лица. Надо сказать, что прислуга покойного князя, получая крупное жалованье и пользуясь при этом большой свободой, весьма дорожила своим местом и жила у князя по нескольку лет. Исключение составлял кухонный мужик, который поступил к князю фон Аренсбергу не более трех месяцев тому назад. Прекрасная аттестация о нем графа Б... у которого он служил десять лет до отъезда графа за границу, все собранные о нем сведения и правдивые ответы о том. как он провел последнюю ночь. внушали полную уверенность в его непричастности к этому делу. Я хотел уже закончить допрос, как вдруг у меня появилась мысль спросить кухонного мужика, кто жил у князя до его поступления.

   -- Я поступил к князю, когда прежний кухонный мужик был рассчитан, и потому я его не видал и не знаю.

   Стоявший тут же дворник при последних словах сказал:

   -- Да он вчера был здесь.

   -- Кто это "он"? -- спросил я у дворника.

   -- Да Гурий Шишков, прежний кухонный мужик, служивший у князя, -- последовал ответ.

   После расспросов прислуги и дворников оказалось, что служивший месяца три тому назад у князя кухонным мужиком крестьянин Гурий Шишков, только что отсидевший в тюрьме за кражу, совершенную им где-то на стороне, заходил за день до убийства во двор этого дома, чтобы получить расчет за прежнюю службу, но, не дождавшись князя, ушел, сказав, что зайдет в другой раз.

   Предчувствие и опыт подсказали мне, что эта личность может послужить ключом к разгадке тайны.

   Но где же проживает Шишков? У кого он служит или служил раньше? Немедленно я послал агента в адресный стол узнать адрес Шишкова.

   Прошел томительный час, прежде чем агент вернулся.

   "На жительстве, по сведениям адресного стола. Гурий Шишков в Петербурге не значится", -- сообщил мне агент.

   Между тем для успеха дела было весьма важно узнать местожительство Гурия Шишкова. Но как это сделать? Подумав, я решил пригласить полицейского надзирателя Б., велел ему немедля ехать в тюрьму, в которой сидел Шишков, и постараться получить сведения о крестьянине Гурии Шишкове, выпущенном на свободу несколько дней тому назад. Сведения эти он должен был получить от сидевших с Шишковым, но отбывающих еще срок наказания. Полицейский чиновник уехал.

   Я был абсолютно уверен, что этот прием даст желаемые результаты. "Быть не может, -- думал я, -- чтобы во время трехмесячного сидения в тюрьме Шишков не рассказал о себе или своих родных тому, с кем вел дружбу". Весь вопрос в том. сумеет ли выведать Б. то, что нужно.

   Через три часа я уже знал, что Шишкова во время его заключения навещали знакомые и жена, жившая, как указал товарищ Шишкова по заключению, на Одиннадцатой линии Васильевского острова у кого-то в кормилицах.

   Приметы Шишкова следующие: высокого роста, плечистый, с тупым лицом и маленькими глазами, на лице слабая растительность. Смотрит исподлобья.

   -- Прекрасно, поезжайте теперь к его жене, -- сказал я Б., передавшему мне эти сведения, -- и если Шишков там, то арестуйте его и немедленно доставьте ко мне.

   -- А если Шишкова у жены нет, то прикажете ли арестовать его жену? -- спросил меня Б.

   -- Но не сразу. Оденьтесь на всякий случай попроще, чтобы походить на лакея, полотера, вообще на прислугу. В этом виде вы явитесь к мамке через черный ход, вызовете ее на минуту в кухню и, назвавшись приятелем мужа, скажете, что вам надо повидать Гурия. Если же она вам на это заявит, что его здесь нет, то, как бы собираясь уходить, с сожалением в голосе скажете: "Жаль, что не знаю, где найти Гурия, а место для него у графа В. было бы подходящее... Шутка сказать, пятнадцать рублей жалованья в месяц на всем готовом, за этим я и приходил... Ну, прощайте, пойду искать другого земляка, время не терпит. Хотел поставить Гурия, да делать нечего". Если и после этого жена вам не укажет адреса знакомых или родных, где, по ее мнению, можно найти Гурия, то вам надо будет, взяв дворника, арестовать ее и доставить ко мне, обыскав предварительно ее вещи.

* * *

   Дальше события развивались так. Между четырьмя и пятью часами вечера к воротам дома по Одиннадцатой линии Васильевского острова подошел какой-то субъект в стареньком пальто, высоких сапогах, с шарфом вокруг шеи. Он вошел в дворницкую и, узнав номер квартиры, в которой жила госпожа К-ва, пошел с черного хода и позвонил. Дверь отворила кухарка.

   -- Повидать бы мне надо на пару слов мамку, -- произнес Б. просительно.

   Кухарка вышла и через минуту воротилась с мамкой. С первых же слов Б. понял, что ее мужа в квартире нет. Когда он довольно подробно объяснил цель своего прихода и сделал вид, что собирается уходить, мамка его остановила:

   -- Ты бы, родимый, повидался с дядей Гурьяна... Он всегда пристает у него на квартире, когда без места. А у меня он больше трех месяцев не был, хоть срок ему уже вышел. Неласковый какой-то он стал! -- с грустью заключила баба.

   Кроме адреса дяди, мамка сказала еще два адреса его земляков, где, по ее мнению, можно встретить мужа.

   Я решил сделать одновременно обыск у дяди Шишкова, крестьянина Василия Федорова, проживавшего по Сергиевской улице кухонным мужиком у греческого консула Р-ки, и еще в двух местах по указанным адресам.

   Обыск у крестьянина Федорова был поручен тому же Б., которому уже были известны приметы Гурия, а в помощь ему откомандированы два агента.

   Несмотря на приближение ночи -- было уже около девяти часов, -- Б. с двумя агентами и околоточным надзирателем подъехали на извозчиках к дому на Сергиевской улице. Звонком в ворота были вызваны дворники.

   Из соседнего дома, также по звонку, явились еще два дворника, а по свистку околоточного надзирателя -- два городовых. Все выходы в доме были заняты караулом, после чего полицейский чиновник Б. вместе с агентом, околоточным надзирателем и старшим дворником стали взбираться по черной лестнице во второй этаж. Чтобы застать преступника врасплох, Б. распорядился своим отрядом так: старший дворник должен был позвонить у черных дверей и, войдя в кухню, спросить у Василия Федорова, нет ли у него Шишкова, за которым прислала его жена с Васильевского острова. Вслед за дворником у черных дверей, которые дворник не должен был затворять наглухо, чтобы можно было с лестницы слышать все, что происходит на кухне и сообразно этому действовать, должны были встать чиновник Б. и околоточный надзиратель. Агент же должен был занять нижнюю площадку лестницы и по свистку явиться в квартиру.

   Старший дворник позвонил в дверь. Ее тотчас отворила какая-то женщина. Появление в кухне дворника не было необычным делом и никого не встревожило. Все продолжали делать свое дело. Дворник, окинув взглядом кухню, направился прямо к невзрачному человеку, чистившему на прилавке ножи.

   -- Послушай, Василий, мне бы Гурия повидать, там какая-то баба от его жены прислана.

   -- Да он тут валяется, должно быть, выпивши!

   И Василий крикнул:

   -- Гурьяша, подь-ка сюда! Тут в тебе есть надобность!

   Из соседней комнаты вышел плечистый малый с заспанным лицом и мутным взглядом и буркнул:

   -- Чего я тут понадобился?

   Но не успел он докончить фразу, как его схватили.

   -- Где ты эту ночь ночевал? -- обратился к Шишкову чиновник Б.

   -- У дяди, -- последовал ответ.

   -- Василий Федоров, правду говорит племянник?

   -- Нет, ваше высокородие, это не так. Гурий вышел из квартиры вчера около шести часов вечера, а возвратился только сегодня в седьмом часу утра.

   Остальная прислуга подтвердила показание дяди об отсутствии племянника в доме в ночь, когда было совершено преступление.

   При осмотре у Шишкова в жилетном кармане нашли двадцать один рубль кредитными бумажками, из которых одна трехрублевая бумажка носила следы крови. Больше ничего подозрительного не было найдено ни у Шишкова, ни у его дяди. Когда обыск был закончен, чиновник Б. приказал развязать Гурия, предупредив его, что при малейшей попытке к бегству он будет вновь скручен веревками. Затем его посадили в карету и повезли в сопровождении Б-ва и околоточного надзирателя. Всю дорогу Шишков хранил молчание, исподлобья посматривая на полицейских чинов.

   Спустя полчаса карета подкатила к воротам дома управления сыскной полиции, помещавшегося в то время на одной из самых аристократических улиц. Итак, к вечеру дня совершения убийства задержали одного из подозреваемых.

* * *

   Между тем все подробности происшествия, как-то: вид задушенной жертвы, нещадным образом перевязанной или, вернее, скрученной веревками, время, которое надо было иметь, чтобы оторвать эту веревку от шторы, не выпуская жертву из рук, так как веревка, очевидно, потребовалась для безопасности, чтобы не вскочил придушенный, и, наконец, довольно значительные следы крови на несгораемом сундуке, прикованном к полу, -- все эти признаки, вместе взятые, убеждали меня, что тут работал не один человек, а несколько, помогавшие друг другу. Следовательно, ограничиться арестом лишь одного из подозреваемых в убийстве значило бы не выполнить всей задачи по раскрытию преступления.

   Но как обнаружить сообщников? Если бы Шишков сознался в убийстве и указал на сообщников, это, несомненно, облегчило бы поиски преступников, поэтому, как только Шишкова доставили в сыскное отделение, я дал знать о том судебным властям.

   В силу ли экстраординарности преступления или, быть может, потому, что быстрота поимки преступника возбуждала у лиц судебной власти некоторое сомнение насчет того, не захватила ли полиция по лишнему усердию кого попало, Шишкова не потребовали на Литейную для допроса, как это делалось обыкновенно, а напротив, все высокопоставленное общество -- и судебные чины, и зрители -- все без исключения пожаловали в управление сыскной полиции.

   Прокурор и следователи принялись за допрос Шишкова с некоторым недоверием. Шишков упорно отрицал свою виновность. Судебной власти предстояло немало с ним повозиться, но я свою роль уже отыграл.

   Несмотря на то что Шишков отрицал свою причастность к убийству, я был глубоко убежден, что он является одним из убийц. Я решил искать его соучастников среди преступников, отбывавших наказание в тюрьме вместе с ним, и с этой целью снова отправил в тюрьму чиновника Б. Из беседы с двумя арестантами, которым, как старым своим знакомым, не раз побывавшим в сыскном отделении, он отвез чаю, сахару и калачей, Б. узнал, что Шишков, вообще нелюбимый арестантами за свою злобность и необщительность, дружил с одним лишь арестантом Гребенниковым, окончившим свой срок заключения несколькими днями ранее Шишкова. Те же арестанты в общих чертах сообщили Б. приметы Гребенникова.

   Однако какие-либо следы местопребывания Гребенникова отсутствовали. Ни его родных, ни знакомых обнаружить не удалось.

   Узнав от Б. эти подробности, я велел дежурному полицейскому надзирателю, чтобы к десяти часам вечера весь наличный состав сыскного отделения был в сборе и ждал моих дальнейших распоряжений.

* * *

   Около полуночи я собрал агентов и дал им инструкцию обойти все трактиры и притоны, в которых собирались подонки столицы для раздела добычи и разгула. Целью этого обхода было собрать сведения о молодом человеке двадцати пяти -- двадцати восьми лет, высокого роста, с маленькими черными усиками и такой же бородкой, кутившем в одном из этих заведений в течение сегодняшнего дня. Возможно, что этот субъект при расплате давал менять французские золотые монеты.

   -- Человек, которого нам нужно найти, -- сказал я агентам, -- сегодня утром был в сером цилиндре с трауром. Если вы найдете такого господина, не упускайте его из виду и в крайнем случае арестуйте и доставьте ко мне.

   По справке адресного стола Гребенников проживал раньше по Знаменской улице, и можно было ожидать, что, получив деньги, он явится в один из тех трактиров, где был завсегдатаем. Поэтому я поручил полицейскому Б. и двум агентам особенно тщательно осмотреть трактирные заведения и постоялые дворы, расположенные по Знаменской улице, а именно: трактиры "Три великана", "Рыбинск", "Калач", "Избушка", "Старый друг" и "Лакомый кусочек".

   -- В этих заведениях, -- сказал я им, -- если вы не встретите самого Петра Гребенникова, то, наверно, от буфетчиков, половых, маркеров и завсегдатаев получите при некоторой ловкости сведения о местопребывании Гребенникова. Постарайтесь разузнать, нет ли у Гребенникова любовницы. Особое внимание обратите на проституток.

* * *

   Спустя полчаса один из агентов, юркий еврей М., входил на грязную половину трактира "Избушка". Здесь дым стоял коромыслом. Из бильярдной слышался стук шаров и пьяные возгласы. Агент протолкнулся в бильярдную и, сев за столик, спросил бутылку пива. Публика, если можно так назвать сброд, наполнявший трактир, все прибывала и прибывала. Агент, севший в тени, чтобы не обратить на себя внимание, зорко вглядывался в каждого входившего и прислушивался к разговорам. Убедившись наконец, что в бильярдной Гребенникова нет, М. сел в общем зале недалеко от буфета. Здесь почти все столики были заняты. Две проститутки были уже сильно навеселе, и около них увивались "кавалеры", среди которых агент без труда узнал многих известных полиции карманных воров и других рыцарей воровского ордена.

   Часы пробили половину двенадцатого, оставалось мало времени до закрытия заведения, и М. перестал надеяться получить какие-либо сведения о Гребенникове, как вдруг его внимание приковал донесшийся до него разговор.

   -- Выпил, братец ты мой, он три рюмки водки, закусил балыком и кидает мне на выручку золотой. "Получите, -- говорит, -- что следует". Взял я это в руки золотой, да больно уж маленьким он мне показался. Поглядел -- вижу, что не по-нашенски на нем написано. "Припасай, -- говорю, -- шляпа, другую монету, а эта у нас не ходит". "Сейчас видно, -- говорит он мне, -- что вы человек необразованный, во французском золоте ничего не смыслите!" Золотой-то назад взял и "канареечную" мне сунул. Ну, я ему сорок копеек с нее и сдал. А самому-то за эти слова обидно стало, ну вот я и говорю ему: "Давно ли вы, Петр Петрович, форсить в цилиндрах стали? По вашей роже и картуз впору. Видно, у факельщика взяли, да траур снять позабыли..." Это я про черную ленту на шляпе. Ну а он: "Серая необразованность", -- говорит, да и стречка дал. Конфузно, видно, стало! -- заключил буфетчик, обращаясь к стоявшему у прилавка испитому человеку в фуражке с чиновничьей кокардой, как видно, своему доброму приятелю.

   М. дождался закрытия трактира и подошел к буфетчику. Объявив ему, кто он такой, М. расспросил о приметах человека в цилиндре. На основании этих примет М. сделал твердый вывод, что утренний посетитель был не кто иной, как Гребенников. От того же буфетчика агент узнал, что утром в трактире была любовница Гребенникова Мария Кислова. Заручившись адресом Кисловой и объявив буфетчику, что в случае прихода Гребенникова он должен быть немедленно арестован, как подозреваемый в убийстве, М. отправился к любовнице Гребенникова, но застал дома только ее подругу. Подруга сообщила, что Кислова не являлась домой с восьми часов вечера (был уже второй час ночи). Сделав распоряжение о немедленном аресте Гребенникова и Кисловой, если они явятся сюда ночевать, М. оставил квартиру под наблюдением двух опытных агентов и отправился в публичные дома искать Гребенникова.

* * *

   В течение целой ночи агенты докладывали мне о своих поисках, пока безрезультатных. Явился и агент М. Выслушивая его доклад, я все более и более убеждался, что сегодня Гребенников будет в наших руках.

   Я приказал М. и еще нескольким агентам наблюдать за трактиром "Избушка". Другие агенты отправились караулить квартиру любовницы Гребенникова. Еще двенадцати агентам я поручил следить за всеми трактирами по Знаменской и прилегающим к ней улицам.

   Около семи часов утра, когда открываются трактиры, агент Б. и два его товарища явились на Знаменскую улицу. Пойти прямо в "Избушку" и ждать там прихода Гребенникова или его любовницы Б. не решился из опасения, что кто-либо из знакомых Гребенникова, узнав Б., может предупредить преступника, что в трактире его ждут. Б. решил наблюдать за "Избушкой" из окон находившейся напротив портерной лавки. Портерная, однако, еще не была открыта. Агенты стали прогуливаться в отдалении, не выпуская из глаз трактир. Когда портерная открылась, Б. сел за столик у окна, делая вид, что читает газету, но не спуская глаз с "Избушки". У другого окна поместился еще один агент. Прошел час, другой...

   Приказчик начал недоверчиво посматривать на этих двух немых посетителей. Спустя два часа в портерную вошел М., а затем другой агент, явившийся на смену первым двум. Это дежурство посменно продолжалось до вечера.

   На колокольне Знаменской церкви ударили ко всенощной... Вдруг со вторым ударом колокола один из дежуривших вскочил как ужаленный и бросился к выходу. К "Избушке" медленно подходил высокий мужчина в сером цилиндре с трауром. Только он занес ногу на первую ступень лестницы, как неожиданно получил сильный толчок в спину, заставивший его схватиться за перила. Гребенников -- это был он-в первый момент растерялся. Этим воспользовался Б. и обхватил его. Гребенников рванулся изо всех сил и освободился. Почувствовав себя на свободе, он бросился вперед, но сейчас же попал в руки Б. Два агента пришли на помощь Б. и схватили Гребенникова. Видя, что сопротивление невозможно, Гребенников перестал вырываться, но произнес с угрозой:

   -- Какое вы имеете право нападать на честного человека средь бела дня, точно на какого-нибудь убийцу или вора? Прошу немедленно возвратить мне свободу, иначе я тотчас буду жаловаться прокурору! Не на такого напали, чтобы вам прошло это даром. Вы ошиблись, приняли, вероятно, меня за кого-либо другого. Покажите бумагу, разрешающую вам меня арестовать.

   -- Причину ареста узнаешь в сыскном отделении! -- проговорил в ответ Б., вместе с другим агентом крепко держа за руки Гребенникова.

   Агенты остановили проезжавшую мимо карету и повезли арестованного в отделение. Гребенников всю дорогу выражал негодование по поводу ареста и угрожал жаловаться самому министру на своеволие полиции. У него оказались золотые часы покойного князя Аренсберга и несколько французских золотых монет.

   Таким образом, к вечеру второго дня после обнаружения преступления оба подозреваемых были уже в руках правосудия.

* * *

   Дальнейший ход дела уже не зависел от сыскной полиции, но тем не менее допросы проходили в моем учреждении.

   Обвиняемые в удушении князя Аренсберга Шишков и Гребенников в преступлении не сознавались, и это обстоятельство причиняло большую досаду всем присутствовавшим властям. Многие явно выражали мне свое неудовольствие по поводу неспособности органов дознания добиться от преступников повинной. Щекотливое положение, в которое я был поставлен из-за упорного запирательства арестованных, заставило меня доложить обо всем происходившем моему непосредственному начальнику, генерал-адъютанту Трепову. Трепов тотчас же приехал в управление и вошел в комнату, где содержался Гребенников.

   -- Третьего дня, когда тебя видели в доме князя Голицына, борода твоя была длиннее, -- сказал генерал, глядя на Гребенникова в упор.

   Гребенников, служивший когда-то письмоводителем у следователя, однако, сразу понял, что его хотят поймать на словах, и, несколько подумав, с большим спокойствием ответил:

   -- А где же этот дом князя Голицына? Как же могли меня там видеть, когда я и дома-то этого не знаю!

   Результата этот допрос не дал никакого. Шишков также не сознавался, отвечая на все вопросы молчанием или фразой: "Был выпивши, не помню, где был".

   Прокурор, бесплодно пробившийся с Шишковым целых три часа, заявил мне, что ни ему, ни следователю ни один из преступников не сознается.

   -- Хотя для обвинения имеются уже веские улики, -- сказал он в заключение, но было бы весьма желательно, чтобы преступники сами рассказали подробности совершенного ими убийства, чтобы австрийский посол убедился, что арестованные действительно настоящие преступники, о чем посол торопится дать знать в Вену.

   Учитывая все эти обстоятельства, я решил применить недозволенный прием -- так напугать преступника, чтобы он вынужден был сознаться. С этим намерением я и приступил к допросу.

   По воспитанию и по характеру эти два преступника совершенно не походили друг на друга.

   Гурий Шишков, крестьянин по происхождению, ничем не отличался от преступников такого типа из простолюдинов. Мужик по виду и по манерам, он был чрезвычайно угрюм и несловоохотлив. Этот человек, как характеризовали его потом его же родственники, не имел понятия о сострадании.

   Товарищ его, Петр Гребенников, происходил из купеческой семьи. При жизни отца он жил в довольстве и даже получил дома некоторое образование. Пока отец его не умер, он жил с ним вместе и занимался торговлей лесом. Он показался мне более развитым и более способным к решительному порыву, чем Шишков, если задеть его самолюбие, эту слабую струнку всех, даже самых закоренелых преступников. Я решил быть с ним крайне осторожным в выражениях.

   -- Гребенников, вы вот не сознаетесь в преступлении, хотя против вас налицо много веских улик, но это дело следствия, -- так начал я свой допрос. Теперь скажите мне: неужели вы, человек, который отлично, кажется, понимает судебные порядки, неужели вы до сих пор не отдали себе отчета и не уяснили себе, по какому случаю эта торжественная, из ряда вон выходящая обстановка, в которой проводится следствие? Вы видели, сколько там высокопоставленных лиц? Неужели вы объясняете их присутствие простым любопытством? Ведь вы знаете, что, если бы это было простое любопытство, оно могло быть удовлетворено на суде. Собрались же они тут потому, что вас повелено судить военным судом с применением полевых военных законов. А вы знаете, чем это пахнет? -- не спуская глаз с Гребенникова, с ударением сказал я.

   -- Таких законов нет, чтобы за простое убийство судить военным судом, да я и не виновен, значит, меня не за что ни вешать, ни расстреливать! -- ответил Гребенников.

   -- Но это не простое убийство. Вы забываете, что князь Аренсберг состоял в России австрийским политическим послом, поэтому Австрия требует, подозревая политическую цель убийства, военного полевого суда для главного виновника преступления. А это, как вы сами знаете, равносильно смертной казни. Я вас хотел предупредить, чтобы вы спасали свою голову, покуда еще есть время.

   -- Я ничего не могу сказать, отпустите меня спать, -- сказал Гребенников.

   На этом допрос закончился. Ощутимого результата он не дал, но я видел, что страх запал в его душу.

* * *

   На следующий день, в шестом часу утра, я был разбужен дежурным чиновником, который доложил мне, что Гребенников желает меня видеть. Я велел привести его.

   -- Позвольте вас спросить, когда же будет этот суд, чтобы успеть по крайней мере распорядиться кое-чем. Все-таки есть ведь у меня близкие люди! -- проговорил Гребенников, и по голосу его я сразу понял, что не для распоряжений ему это надо знать, а для того, чтобы выведать у меня подробности.

   -- Суд назначен на завтра, а сегодня идут приготовления на Конной площади для исполнения казни. Вы знаете какие. На это уйдет целый день.

   -- Ну, так, значит, тут уж ничем не поможешь. За что же это, Господи, так быстро? -- с нескрываемым волнением проговорил Гребенников.

   Я поспешил успокоить его, сказав, что отдалить день суда и даже, может быть, изменить его на гражданский зависит от него самого.

   -- Как так? -- с дрожью в голосе проговорил Гребенников.

   -- Да очень просто! Сознайтесь, расскажите все подробно, и я немедленно дам знать, кому следует, о приостановке суда. А там, если откроется, что убийство князя произошло не с политической целью, а лишь ради ограбления, то дело пойдет в гражданский суд, и за ваше искреннее признание присяжные смягчат наказание. Все это очень хорошо сообразил ваш товарищ Шишков. Он еще третьего дня во всем сознался, только уверяет, что он-то тут почти что ни при чем, а все преступление совершили вы. Вы его завлекли, заставили стоять на улице в виде стражи, а сами душили и грабили без его участия, -- закончил я равнодушнейшим тоном.

   Эффект моего заявления превзошел все ожидания. Гребенников покраснел, потом побледнел.

   -- Позвольте подумать! -- вдруг сказал он. -- Нельзя ли водки или коньяку?

   -- Отчего же, выпейте, если хотите подкрепиться, однако не теряйте времени, мне некогда.

   Я велел подать коньяку.

   -- А вы остановите распоряжение о суде? -- переспросил Гребенников.

   -- Конечно, -- ответил я.

   Выпив, Гребенников, как бы собравшись с духом, произнес:

   -- Я, извольте, расскажу, только уж этого подлеца Шишкова щадить не буду. Виноваты мы действительно. Вот как было дело.

* * *

   Накануне преступления Шишков, служивший ранее у князя Аренсберга, зашел в дом, где жил князь, в дворницкую.

   -- Здравствуй, Гурьян, как можешь? -- проговорил дворник, здороваясь с вошедшим.

   -- Князя бы увидать, -- как-то неопределенно произнес Гурий, глядя в сторону.

   -- В это время он не бывает дома, заходи утром. А на что тебе князь? -- спросил дворник.

   -- Расчетец бы надо получить, -- ответил парень. -- Ну, да другой раз зайду. Прощай, Петрович.

   С этими словами пришедший отворил дверь дворницкой, не оборачиваясь, вышел со двора на улицу и скорыми шагами пошел к Невскому. Дойдя до церкви Знаменья, Гурий Шишков повернул на Знаменскую улицу, остановился у витрины фруктового магазина и начал оглядываться по сторонам, как бы поджидая кого-то. Ждать пришлось недолго. К нему подошел товарищ -- это был Гребенников, -- и они вместе пошли по Знаменской.

   -- Ну, как?

   -- Все по-старому. Там же проживает и дома не обедает, -- проговорил Гурий Шишков.

   -- Так завтра, как мы распланировали: на том же месте, где сегодня.

   -- Не замешкайся. Как к вечерне зазвонят, ты будь тут, -- проговорил тихим голосом Шишков.

   Затем, не сказав более ни слова друг другу, они разошлись.

   На другой день, под вечер, когда парадная дверь еще была отперта. Гурий пробрался в дом и спрятался наверху, под лестницей незанятой квартиры.

   Князь, как мы знаем, ушел вечером из дома. Камердинер приготовил ему постель и тоже ушел с поваром, затворив парадную дверь на ключ и спрятав его в известном месте. В квартире князя воцарилась тишина.

   Не прошло и часа, как на парадной лестнице послышался шорох. Гурий Шишков спустился по лестнице и, дойдя до дверей квартиры, на мгновение остановился. Затем он отворил входную дверь в квартиру и, очутившись в передней, направился прямо к столику, из которого взял ключ. Крадучись, Гурий спустился вниз и отпер парадную дверь. Затем он снова вернулся наверх и стал ждать.

   Около одиннадцати часов ночи парадная дверь слегка скрипнула, кто-то с улицы осторожно приоткрыл и тотчас закрыл ее, бесшумно повернув ключ в замке. Это был Гребенников. Немного погодя он кашлянул. Наверху послышалось ответное кашлянье, и Гребенников стал подниматься по лестнице.

   -- Какого черта не шел так долго?! -- грубо прикрикнул Шишков на товарища.

   -- Попробуй сунься-ка в подъезд, когда у ворот дворник пялит глаза, произнес вошедший, подойдя к Шишкову.

   Оба направились в квартиру князя и вошли в спальню.

   Это была большая квадратная комната с тремя окнами на улицу. У стены, за ширмами стояла кровать, около нее помещался ночной столик, на котором лежала немецкая газета и стояла лампа под синим абажуром, свеча, спички. От опущенных штор в комнате было темно.

   Гурий чиркнул спичку, зажег свечку, взятую со столика, и направился из спальни в соседнюю с ней комнату, служившую для князя уборной. Гребенников шел за ним. В уборной, между громадным мраморным умывальником и трюмо, стоял на полу у стены солидных размеров железный сундук, прикрепленный к полу четырьмя цепями. Шишков нащупал кнопку, придавил ее пальцем, пластинка с треском отскочила вверх, открыв замочную скважину.

   -- Давай-ка дернем крышку, -- проговорил Гребенников.

   Оба нагнулись и изо всех сил дернули за выступающий конец крышки сундука. Результата никакого. Попробовав еще несколько раз оторвать крышку и не видя от этого толку, Шишков плюнул.

   -- Нет, тут без ключей не отворишь, а ключи он при себе носит.

   -- А ты не врешь, что князь в бумажнике держит десять тысяч?

   -- Камердинер хвастал, что у князя всегда в бумажнике не меньше. И весь сундук, говорил, набит деньжищами! -- отрывисто проговорил Шишков.

   -- Вот, топора с собой нет, -- с сожалением проговорил Гребенников.

   Оба товарища продолжали стоять у сундука.

   -- Ну, брат, -- прервал молчание Шишков, -- есть хочется.

   Гребенников вынул из кармана пальто трехкопеечный пеклеванник, кусок масла в газетной бумаге и все это молча передал Шишкову.

   На часах в гостиной пробило двенадцать. Тогда Шишков и Гребенников опять перешли в спальню и сели на подоконники за спущенные драпировки, которые их совершенно закрывали.

   -- Как бы с улицы не увидели, -- проговорил робко Гребенников.

   -- Не видишь, что ли, что шторы спущены. Рано, брат, робеть начал! -- насмешливо проговорил Шишков, жуя хлеб.

* * *

   Четвертый час утра. На Миллионной улице почти совсем прекратилось движение. Но вот издали послышался дребезжащий звук извозчичьей пролетки, остановившейся у подъезда.

   Князь, расплатившись с извозчиком, не спеша вынул из кармана пальто большой ключ и отпер парадную дверь, затем, как всегда, запер дверь, оставив ключ в двери. Войдя в переднюю, он зажег свечку и вошел в спальню.

   Подойдя к кровати, князь с усталым видом начал раздеваться. Выдвинув ящик у ночного столика, он положил туда бумажник, затем зажег вторую свечу и лег в постель, взяв со столика немецкую газету. Вскоре он положил ее обратно, задул свечи и повернулся на бок, лицом к стене. Прошло полчаса. Раздался легкий храп. Князь заснул.

   Тогда у одного из окон тихо зашевелилась портьера, послышался легкий, еле уловимый шорох, после которого из-за портьеры показался Шишков. Он сделал шаг вперед и отделился от окна. В это же время заколебалась портьера у второго окна, и из-за нее показался Гребенников.

   Затаив дыхание и осторожно ступая, Шишков направился к столику, поминутно останавливаясь и прислушиваясь к храпу князя. Наконец, Шишков у столика. Надо открыть ящик. Руки его тряслись, на лбу выступил пот... Еще мгновение, и он протянул вперед руку, нащупывая ручку ящика. Зашуршала газета, за которую он зацепил рукой... Гурий замер. Звук этот, однако, не разбудил князя. Тогда Шишков стал действовать смелее. Он выдвинул наполовину ящик и стал шарить в нем, ища ключи. Нащупав их, начал медленно вытаскивать их из ящика, но вдруг один из ключей, бывших на связке, задел за мраморную доску тумбочки. Послышался слабый звон... Храп прекратился. Шишков затаил дыхание.

   -- Кто там? -- явственно произнес князь, поворачиваясь.

   Послышалось вдруг падение чего-то тяжелого на кровать -- это Шишков бросился на полусонного князя. Гребенников, не колеблясь ни минуты, также бросился к кровати, где происходила борьба Шишкова с князем. В первый момент Гурий не встретил сопротивления, его руки скользнули по подушке, и он натолкнулся в темноте на руки князя, которые тот инстинктивно протянул вперед, защищаясь. Еще момент, и Гурии всем телом налег на князя. Тот с усилием высвободил свою руку и потянулся к сонетке, висевшей над изголовьем. Шишков уловил это движение и, хорошо сознавая, что звонок князя может разбудить кухонного мужика, обеими руками схватил князя за горло и изо всей силы повернул его к ногам постели, откуда уже нельзя было достать сонетки.

   Князь стал хрипеть. Шишков из опасения, что эти звуки будут услышаны, схватил попавшуюся ему под руку подушку и ею стал душить князя. Когда тот перестал хрипеть, Шишков с остервенением сорвал с него рубашку и обмотал его горло.

   Гребенников, как только услышал, что Гурий бросился вперед, к кровати князя, не теряя времени, поспешил к нему на помощь. Задев в темноте столик и опрокинув стоявшую на нем лампу, он, не зная и не видя ничего, очутился около кровати, на которой происходила борьба. и тоже начал душить князя. Вдруг он почувствовал, что руки его, душившие князя, начинают неметь. Ощутив давящую боль в руках, Гребенников ударил головой в грудь наклонившегося над ним Шишкова, обезумевшего от борьбы.

   -- Что ты, скотина, делаешь! Пусти мои руки!

   Придя в себя от удара и от этих слов, Шишков перестал сдавливать горло князя и вместе с тем и руки Гребенникова. Гребенников высвободил свои руки, а Гурий снова рубашкой перетянул горло князя, не подававшего никаких признаков жизни.

   Оба злоумышленника молча стояли около своей жертвы, как бы находясь в нерешительности, с чего им теперь начать. Первым очнулся Шишков.

   -- Есть у тебя веревка?

   Гребенников, пошарив в кармане, ответил отрицательно.

   -- Оторви шнурок от занавесей да зажги огонь! -- распорядился Шишков.

   Гурий связал шнурком ноги задушенного князя из боязни, что князь, очнувшись, сможет встать с постели. После этого товарищи принялись за грабеж. Из столика они вынули бумажник, несколько иностранных монет, три револьвера, бритвы в серебряной оправе и золотые часы с цепочкой. Из спальни с ключами, вынутыми из ящика стола, Шишков с Гребенниковым направились в соседнюю комнату и приступили к железному сундуку, но все усилия отпереть его не привели ни к чему. Ни один из ключей не подходил к замку. Тогда они еще раз попробовали оторвать крышку, но все было напрасно.

   Со связкой ключей в руке Шишков подошел к письменному столу и начал подбирать ключ к среднему ящику. Гребенников ему светил. Вдруг Гурий прервал свое занятие и прислушался. До него явственно донесся шум от проезжающего экипажа. Гребенников бросился к окну, стараясь разглядеть, что происходит на улице.

   -- Рядом остановился... Господин... Пошел в соседний дом, -- проговорил почему-то шепотом Гребенников.

   Вдали послышался шум еще одной пролетки. На лицах Шишкова и Гребенникова отразилось беспокойство.

   -- Надо уходить... Скоро дворники начнут панель мести, и тогда крышка! -- проговорил Гурий, отходя от письменного стола.

   Оба были бледны и дрожали, хотя в комнате было тепло. Шишков вышел в переднюю. Взглянув случайно на товарища, он заметил, что на том не было фуражки.

   -- Ты оставил фуражку там... у постели, -- сказал он. -- Пойди скорее за ней, а я тебя подожду на лестнице.

   Увидя страх, отразившийся на лице Гребенникова, Шишков вернулся, чтобы самому пойти в спальню за фуражкой, но тут его взгляд случайно упал на пуховую шляпу князя, лежавшую на столе в передней. Недолго думая, он нахлобучил ее на голову Гребенникова, и они начали осторожно спускаться по лестнице. Отперев ключом парадную дверь, они очутились на улице и пошли к Невскому.

   Проходя мимо часовни у Гостиного двора, они благоговейно сняли шапки и перекрестились широким крестом. Шишков, чтобы утолить мучившую его жажду, напился святой воды из стоявшей чаши, а Гребенников, купив у монаха за гривенник свечку, поставил ее перед образом Спасителя, преклонив перед иконой колени.

   Затем они расстались, условившись встретиться вечером в трактире на Знаменской. При прощании Шишков дал Гребенникову золотые часы, несколько золотых иностранных монет и около сорока рублей денег, вынутых им из туго набитого бумажника покойного князя.

* * *

   После признания преступников дело пошло обычным порядком. Вскоре состоялся суд. Убийцы были осуждены на каторжные работы, на семнадцать лет каждый.

* * *

   Впечатление, произведенное признанием Гребенникова, было громадным. Австрийский посол граф Хотек лично приезжал поблагодарить меня и любезно предложил ходатайствовать для меня перед Его Величеством Императором Австрийским награду.

  

Убийство под сенью святой обители

   -- Вечерня отошла. Братия Александро-Невской лавры, помолясь, разбрелась по кельям. Войдя в свою келью, иеромонах Илларион позвал монастырского служителя Якова:

   -- Вот что, чадо, принеси-ка ты мне дровец да купи табачку, нюхательного, знаешь, "березинского".

   -- Слушаю, отче! -- ответил служитель из бессрочно отпускных рядовых, Яков Петров.

   Он сбегал за дровами, принес их в келью Иллариона.

   -- Прикажете, отче, затопить?

   -- Нет!.. Оставь, сам после это сделаю. А ты вот насчет нюхательного зелья...

   Яков отправился. Но хоть и в монастыре он живет, а не оставляет его лукавый своими искушениями да наваждениями. Любит Яков выпить, ох, как любит! Так случилось и на этот раз. Отправляясь за табаком для иеромонаха Иллариона, повстречал он за оградой лавры своего приятеля, разболтались они и решили зайти в ближайший трактир раздавить сороковочку.

   -- Мне, слышишь, братец, некогда. За табаком послали меня, долго прохлаждаться не будем.

   Но искушение оказалось сильнее. От одной посудины перешли к другой, и время в разговорах прошло незаметно.

   Было около восьми часов вечера, когда Яков возвратился с "березинским" нюхательным зельем. Не без робости подошел он к келье отца иеромонаха. Постучал. Никакого ответа. Позвонил. Молчание. "Верно, к кому из братии пошел Илларион", -- подумал Яков.

   Поздно вечером попытался он вторично вручить Иллариону пачку табаку, но келья по-прежнему была заперта. Настала заутреня. Потянулась лаврская братия в церковь, а иеромонаха Иллариона среди них нет. "Что за чудо? -- думает Яков. -- Неужто отче иеромонах проспал?"

   Настала обедня. Опять среди братии не видит Яков отца Иллариона. "Неладно тут что-то", -- решил Яков и, лишь только отошла обедня, подошел к келье Иллариона и стал смотреть в замочную скважину. И почти в ту же секунду тихие, спокойно-величавые коридоры монастыря огласились страшным, полным ужаса криком Якова "Убили! Убили!". Этот крик, глухо подхваченный эхом монастырских сводов, прокатился по лавре. Из келий повыскакивала встревоженная братия.

   -- Что такое? Кто убил? Кого убил? -- посыпались возгласы испуганных монахов.

   -- Убили! Убили! Иеромонаха Иллариона убили! -- неистово кричал ошалевший от ужаса Яков, мчась по коридору.

   Монахи бросились за ним. Яков, добежав до кельи иеромонаха Нектария, ворвался туда и прерывистым голосом заговорил:

   -- Бегите, отче, к благочинному...Дайте знать... Отец иеромонах убит!

   -- Что? Как?!

   -- Подошел это я к келье его, дай, думаю, погляжу, что такое значит, что отец Илларион ни к утрене, ни к обедне не выходил. Посмотрел я в замочную скважину да и обмер. Вижу -- лежит Илларион на полу, весь в крови...

   -- Скорей... Скорей... -- заволновался иеромонах Нектарий. -- К отцу благочинному... К казначею...

   Невообразимая паника воцарилась в лавре. Братья суетливо перебегали с места на место, охая и крестясь. Через несколько минут к келье иеромонаха Иллариона подошли благочинный лавры, казначей и иеромонах Нектарий. Сзади пугливо жались монахи.

* * *

   В три часа дня ко мне в кабинет поспешно вошел, вернее, вбежал правитель канцелярии:

   -- Ваше превосходительство, страшное злодеяние! Убит иеромонах Илларион из Невской лавры! Сию минуту нам дали знать об этом!

   Я вскочил.

   -- Сейчас же сообщить прокурору и следователю. Через десять минут я уже летел к месту убийства. У ворот лавры я встретился с судебными властями. Наскоро поздоровавшись, мы направились к огромному зданию, в котором находились кельи монашествующих.

   -- Сюда... Сюда пожалуйте... -- понуро указывал нам дорогу пожилой монах с бледным, скорбным лицом.

   Крупные слезы катились по его лицу.

   У входа в монастырское общежитие нас встретил благочинный.

   -- Несчастье у нас, господа... -- проговорил он, осеняя нас благословением. Иеромонаха убили.

   Мы вошли в келью убитого. Тело иеромонаха Иллариона лежало в прихожей, поперек комнаты, головой в сторону входных дверей, руки раскинуты. Лицо покойного было обращено вверх. Горло проколото в нескольких местах. Зиявшие раны были полны уже запекшейся кровью. Огромные лужи крови виднелись и вокруг трупа. Он, казалось, плавал в кровавом озере. На правой ладони убитого виднелся глубокий порез.

   -- Несчастный отчаянно защищался, -- заявил нам доктор. -- Видите эти раны на руке? Он хватался за нож убийцы, стараясь его обезоружить.

   -- А вот и орудие преступления, -- сказал я, поднимая с пола два ножа.

   Один из них был хлебный, другой -- перочинный, лезвие которого было согнуто.

   -- Убийца, очевидно, во время борьбы поранил изрядно себе руки. Видите, вся ряса убитого испачкана отпечатками кровавых пальцев, -- вмешался судебный следователь.

   Вместе с прокурором и следователем мы занялись тщательным осмотром кельи несчастного иеромонаха.

   За перегородкой этой комнаты, у окна виднелась лужа крови. Брызги ее попали и на подоконник, и на лежавший тут расколотый сахар. В большой комнате тоже повсюду следы крови. Комод, шкатулка взломаны, на них кровавые следы от рук. На стуле мы нашли тяпку, употребляемую для колки сахара.

   -- Убийство совершено с целью грабежа, -- заметил я.

   -- Без сомнения, -- ответил следователь.

   -- Убийца порезал себе руки. Это очень важная улика.

   -- Семь проколов горла! -- обратился к нам доктор. -- Убийца, которому оказали ожесточенное сопротивление, не мог, очевидно, сразу нанести быстрый и сильный удар, поэтому, видите, сколько ран на горле жертвы.

   -- Ага! -- воскликнул я, заглянув в печь. -- Эти пуговицы доказывают, что убийца сжигал в печке свою одежду.

   Покончив с осмотром, мы приступили к первоначальному допросу.

   -- Скажите, отец благочинный, слыл ли покойный за человека состоятельного?

   -- Не думаю. Мне, конечно, в точности неизвестно, сколько у отца Иллариона было денег, но предполагаю, что о больших суммах не может быть и речи.

   -- Нет ли у вас подозрения на кого-либо? Вам, конечно, лучше должны быть известны распорядки вашей монастырской жизни, равно как и лица, здесь бывающие.

   -- Откровенно вам скажу, в ум не могу взять, кто бы это мог решиться на столь страшное злодеяние, -- развел руками благочинный.

   Надо было нам самим нащупывать след к поимке злодея. Я велел позвать монастырского служителя Якова. Он повторил свой рассказ о том, как покойный посылал его за табаком и как наконец он обнаружил убийство.

   -- Покажи-ка, братец, свои руки! -- приказал я ему.

   Он спокойно протянул их. Мы все впились в них глазами, особенно доктор. Руки были чистые, без единого пореза. Я отпустил Якова и обратился к казначею лавры:

   -- Скажите, отец казначей, кто у вас прежде служил в прислужниках?

   Казначей назвал имена и фамилии. Я приказал агенту Назарову записать их.

   -- Ну а кто за последнее время посещал лавру?

   Среди нескольких лиц отец казначей назвал, между прочим, Ивана Михайлова, который до сентября прошлого года был монастырским служителем.

   -- А не знаете ли вы, когда в последний раз был в лавре этот Иван Михайлов?

   Тут вперед выступили два монаха и заявили, что видели Михайлова три дня назад, то есть накануне убийства иеромонаха Иллариона. Михайлов явился в лавру без всякой надобности, провел в ней целый день и накануне убийства ночевал в лавре. Затем он появился в монастыре в день совершения преступления. Это было весьма ценное указание.

   -- Где же мог ночевать у вас Михайлов? -- спросил следователь.

   Мы приказали позвать всех сторожей. Один из них заявил, что Михайлов ночевал у него и собирался в девять часов вечера уехать к себе на станцию Окуловка.

   -- Ну, теперь, -- тихо сказал я прокурору и следователю, -- будьте покойны, господа, я скоро найду убийцу.