Літопис запорізької полiцiї

Україна понад усе!

среда, 25 июля 2018 г.

Экс-министр внутренних дел Украины Иван Гладуш: «Коррупция бессмертна, все остальное — шоу»

Глубокой декабрьской ночью в квартире начальника УВД Донецкой области раздался тревожный звонок. Оперативный дежурный сообщил, что в колонии номер два Дзержинска, где содержатся три с половиной тысячи заключенных, вспыхнул бунт. Избит начальник отряда, взяты в заложники контролеры, разграблена и разгромлена медсанчасть, «наколотые» заключенные начинают штурмовать тюремные ворота... Стремительно выходящая из-под контроля ситуация предполагала радикальные меры: срочно вводить войска и стрелять на поражение. Но прибывший на место чрезвычайного происшествия начальник УВД неожиданно принимает решение, от которого у видавших виды милицейских чинов мороз по коже. Он отдает приказ открыть ворота и входит в «клетку к зверю»...
Это было одно из самых резонансных дел начала семидесятых. Отчаянному донецкому генералу едва исполнилось сорок. Потом ему часто приходилось рисковать и жизнью, и погонами, но в любых ситуациях он старался поступать, руководствуясь двумя неписаными законами — чести и совести, не подменяя их стандартной формулировкой «профессиональный долг». И когда входил в камеру
к разъяренным зэкам, и когда набирал свои «бэры» в Чернобыле, и когда боролся с криминалом в мятежное время перестройки, и когда уходил в отставку по собственному желанию с поста, который занимал без малого десять лет. Экс-министр внутренних дел генерал-полковник Иван Гладуш служит милиции 55 лет — это серьезный повод для разговора о ее прошлом и настоящем, о преемниках на высоком посту, о любимом ученике Юрии Кравченко и о том, почему народное «мент» гораздо живучее официального — «милиция».
— Иван Дмитриевич, что заставило вас тогда, в Дзержинске, принять такое рискованное решение?
— Я подумал, что может «сыграть» фактор внезапности, неожиданности. Осужденные ведь чего ждали от нас? Что мы начнем разгонять их дубинками, газом, стрельбой. А я предложил переговоры «на высшем уровне» — начальник УВД области и криминальные авторитеты колонии. Десять паханов отправились со мной в штаб. Я приказал накрыть стол: чай, минералка, бутерброды. Трудный разговор затянулся до утра.
Воры в законе требовали гарантий, пытались повышать голос, брать на арапа. Я им в ответ: «Чего кричите? Я ведь тоже могу и матом, и дубины сюда подтянуть, и автоматы. Давайте так: я по-человечески с вами, а вы — со мной». Сработало, угомонились. Для зэков ведь, как ни странно, главное — человеческое обращение. В зоне очень обостренно воспринимают несправедливость. На этой почве и вспыхнул конфликт: кто-то сломал токарный станок, а тридцать восемь невиновных были серьезно наказаны. Причина вчерашних и сегодняшних тюремных мятежей на 90% — в ментальности наших силовиков. Не зря народные острословы говорят: «мент — не профессия, а ментальность».
— Чем тогда завершились переговоры?
— Я объявил им свое решение — снять начальника колонии и его зама по оперативной работе, а прапорщика, который оказался причастным к поломке станка, привлечь к уголовной ответственности. Утром мы вместе вышли к притихшей и замерзшей толпе. Один из паханов сказал: «Мы разобрались. Генерал обещает наказать виновных. Я ему верю».
— Как ваш «подвиг» оценили в Киеве и в Москве?
— Нормально. В Москве, конечно, посмеялись, назвали пацаном... У них ведь был только один вариант подавления бунта, классический. В июне 1990 года нам пришлось применить его в Днепропетровском СИЗО.Но там другого выхода не было, слишком далеко зашла ситуация, было упущено время. Началась кровавая вакханалия: разбой, изнасилования, пятнадцать «смертников» возглавили погромы, побоища и поджоги. Знаете, как они развлекались на хоздворе? Отрубали свиньям ноги и пинками заставляли их ползти наперегонки, оставляя за собой широкий кровавый след... Когда мне сообщили о ЧП и я вылетел в Днепропетровск, толпа, вооруженная топорами, металлическими прутьями и ломами, предприняла первую попытку взять штурмом ворота и вырваться в город. Я хорошо помню советчиков, которые предлагали пулеметы установить на крышах. Убийцы, мол, все равно их к стенке. Особенно достал Степан Хмара: «Что вы совещаетесь, стрелять надо!» А там ведь, кроме убийц, женщины, несовершеннолетние! К счастью, я успел подтянуть спецподразделения из Донецка, Запорожья, Харькова. Раскрыли ворота — вошли штурмовые отряды...
— Много было жертв?
— Два зачинщика покончили самоубийством, троих застрелили. Две жертвы были со стороны милиции. Обошлись, как говорится, малой кровью... Но я тогда пережил серьезный стресс. Всегда старался быть жестким, а не жестоким. Избегать крайностей, не вешать пожизненные ярлыки на людей, не заниматься интригами и преследованиями, старался поступать по-человечески.
— То есть были исключением из правил и потому пришлись не ко двору новой Украине? Щербицкого не стало и вас «ушли»?
— Я сам подал в отставку. Потому что после Щербицкого в стране начался полный бардак. Пришел Ивашко, который вообще ничего не решал, его вскоре забрали в Москву. Потом Гуренко — директор Донецкого завода холодильников. Хороший парень, но абсолютно никакого опыта госслужбы не имел. Я решил уходить в мае 1991-го после инцидента. В Полтаве решили тогда отметить годовщину Петлюры: посрывали таблички с названием улицы Ленина и повесили новые — «улица Петлюры». Я послал туда триста человек ребят, чтобы навели порядок. И когда с трибуны Верховной Рады начал докладывать об этом, меня засвистали, захлопали «паны» Червоний, Яворивский и вся эта национально озабоченная братия. И когда я с ними сцепился, Гуренко сидел и молчал. Я понял, что не сработаюсь с этой публикой, и подал рапорт, хотя ни Гуренко, ни Масол полгода мне его не подписывали.
— Вы уходили с поста на изломе истории. Не болела душа за милицию, которой отдали столько сил и лет?
— Душа не болела, болело сердце. Я всегда был сторонником либеральной политики, но считал и считаю: мы к демократии до сих пор не готовы. Америка шла к ней 200 лет, а мы вместо демократии получили бардак.
Я был единственный генерал-полковник внутренней службы в МВД Украины за всю ее историю. Уходил из кабинета, где проработал 20 лет, пришел первым замом, а ушел министром. Просто лег тогда на пол и плакал. Но понимал, что не смогу остаться. А через год умерла жена и начался этап в жизни, о котором не хочется вспоминать. Пенсия — 200 купонов, когда бутылка молока стоила 30...
— Зная о пожизненных льготах и привилегиях нынешних власть предержащих, в это трудно поверить.
— А вы можете поверить в то, что Щербицкий завещал семье 50 тысяч советских рублей! Ни дач, ни квартир, ни валютных счетов, о которых распинались рвущиеся к власти клеветники-«демократы», первый секретарь ЦК КПУ не оставил. Да, у советского министра была зарплата 500 рублей. У меня, у министра угольной промышленности и металлургии — 700. Как член ЦК КПУ я имел хорошую шестикомнатную квартиру в центре, мог купить дефицитные продукты в спецмагазине, имел автомобиль. Но я не крал. Психология другая была, мораль, если хотите. А те, кто воровал у государства, боялись ответственности. Сегодня же основной принцип, которому следует обслуживающая народ элита, — «денег много не бывает, и они не пахнут». А мораль... ну назовите мне, кто из известных политиков не сменил старую жену на молодую? А семейственность и кумовство в современной политике?!
— Вы ведь с ВВ тоже земляками были, если не ошибаюсь?
— У Щербицкого к землякам вообще и ко мне в частности было особое отношение — более взыскательное, чем к другим. Не кумовство с привилегиями, а требовательность, необходимость держать планку, не уронив честь Днепропетровска. И «по шапке» получали мы в первую очередь, потому что донетчане.
— Состояние дел в нынешней милиции вам, судя по всему, не внушает оптимизма. Неужели все так безнадежно?
— Есть такая фраза: «кадры решают все». Кадры разогнали. Только в прошлом году было уволено 70 тысяч сотрудников. В большинстве люди ушли по собственному желанию. Уходили опытные профессионалы, проработавшие в милиции не один десяток лет. Уходили, потому что достали нищета, политическая клоунада и полный беспредел. И процесс распада милиции начался не вчера, не год назад, а в начале девяностых. Вот мы без конца говорим о борьбе с коррупцией. Ну это же просто анекдот! Кто с ней борется, если она настолько прочно въелась в систему государственную, что стала с ней единым целым?! Наше государство и коррупция — сиамские близнецы. Рыба ведь гниет с головы, и сколько ни руби хвост, толку не будет. Система пятнадцать лет строилась по принципу: все продается и все покупается. И потому коррупция, как и мафия, к сожалению, бессмертна. А расцвела она буйным цветом в девяносто втором, при Василишине. Он же был начальником УВД Киевской области и собрал вокруг себя всех бывших «корешей». Чем они занимались? Начиная с пятницы брали портфели, корзины, ящики с выпивкой, и все это ехало в «олимпийскую деревню» под Киевом. И три дня вместе с президентом парились, кутили, понятно, не на зарплату. Указы подписывались легко и весело. И все последующие министры подхватили эстафету. Все, кроме Радченко. Он в этом не участвовал, потому и ушел. Серьезный был генерал.
— После вас в МВД сменилось шесть министров. Можете дать краткую характеристику каждому?
— С подобной просьбой ко мне обратился шестой после моей отставки министр, Юрий Луценко, когда пригласил для знакомства. Поинтересовался, сколько лет я в милиции, сколько находился на посту. Когда узнал, что десять, очень удивился и сказал: «Ого! Я столько, наверное, не протяну!» А потом попросил охарактеризовать моих преемников.
Я ответил, что это было бы некорректно с моей стороны, я ведь служу и сегодня. Тогда он обратился к советнику Стогнию, и тот выдал ему лаконичные и хлесткие характеристики «бывших».
Мой предшественник Головченко — «писатель». Он действительно
мно-о-го писал, состоял в Союзе писателей. Это была его основная сфера деятельности. 20 лет писал на посту министра МВД.
Ваш покорный слуга Гладуш — «строитель». Я действительно много строил. Жилье для милиции, киевский Дворец культуры МВД, поликлиника МВД, Центральный госпиталь на 640 коек. Спроси, в каком районе Киева нет жилья для сотрудников милиции? Только за пять лет было построено 70 помещений районных ОВД.Потому так меня и окрестили.
— Вы продолжили заниматься строительством и уйдя с поста. Национальный музей «Чернобыль», который вы возглавляете сегодня, — тоже ведь ваше детище?
— Да, это моя идея. Когда случилась катастрофа, я дал команду вести так называемый «бортовой журнал» — снимать на фото, видео, делать записи. Первыми экспонатами музея стали фотографии пожарных, погибших сразу после аварии. В 1992-м музей принял первых посетителей.
— После министра-«строителя» пришел...
— Василишин — «банщик». Только тем и занимался, что спину мыл гаранту Конституции. Четыре года занимал пост, больше никакого следа не оставил.
Радченко — «чужой». Он из КГБ пришел. Пришлый человек в милиции не прижился. 11 месяцев проработал.
Смирнов — «никто». Два года был на посту. Очень порядочный человек, но не смог подняться по профессиональным качествам выше уровня начальника УВД.Не тянул на министра.
Билоконь — «жокей». Конюшню держал и занимался в основном лошадьми. Наездником был неплохим, гораздо лучшим, чем министром. Строителем, кстати, тоже неплохим был. Отличный коттедж себе построил.
— Вы пропустили Юрия Кравченко...
— О Юре особый разговор... Это мой любимый ученик был. Очень умный и талантливый человек. С серьезной перспективой. Я познакомился с ним в 1968 году, когда руководил УВД Днепропетровской области. Мы отбирали ребят в высшую школу милиции в Александрии, и я его сразу заприметил: шустрый, подтянутый, рыжий. Думаю, надо брать. А потом встретил его уже в 84-м. Интересный случай был, характеризующий Юру. Зима. Охота на кабанов. Наши военные из округа любили ездить поохотиться в Александрию. Что-то там не поделили с милицией, и началась перестрелка. Раны не смертельные, но ЧП получилось серьезное. Вызывает меня Щербицкий: «Разберитесь. Это же позор для Украины!»
Приезжаю в Александрию, а там — ни секретаря райкома, ни председателя райисполкома, ни прокурора, ни начальника милиции — никого! Все попрятались. Выходит навстречу мне капитан — красивый, высокий, единственный из всех не испугался: «Замначальника РОВД капитан Кравченко! Это вы меня в школу направляли, помните?» Тогда я его и вспомнил. И забрал сюда, в министерство на борьбу с наркоманами. Он был заместителем начальника управления угрозыска, дослужился до майора. А когда в Кировограде умер начальник УВД и встал вопрос о том, кого направить, я сказал фразу, оказавшуюся пророческой: «Этот майор — будущий министр МВД». Многие отнеслись к этим словам скептически, а мне нравились его напористость, смелость, иногда даже вызывающая смелость, великолепная физическая подготовка. Юра был квалифицированным футболистом, отлично играл в теннис, занимал призовые места на турнирах. Замечательно играл на гитаре и пел, какие у них были дуэты с женой, Татьяной Петровной!
Мне импонировали его элегантность и аккуратность — всегда безукоризненный костюм. В милиции это — редкость. Я всю жизнь боролся с разгильдяйством подчиненных, песочил их за вечно стоптанные каблуки и штаны всмятку. Юра был другой. Я увидел в нем хорошую перспективу и начал подтягивать к должности.
В МВД он пришел при Василишине. Не ужился с «банщиком». Коса нашла на камень, я пару раз вмешался и пошел к Кравчуку, у нас с ним футбольные отношения были. Сидим на футболе: «Леонид Макарович, знаете, тут такая ситуация... — А кто из них дурак? — Да оба, — говорю, — два орла в одном гнезде не усидят. Дайте Кравченко работу». Назавтра — указ: Кравченко в таможенный комитет. Он пересидел там, и когда ушел Радченко, Юру вернули в министерство уже министром.
— Интересно, какую характеристику на него получил Луценко?
— Кравченко — «Юрий кровавый». При всех неоспоримых достоинствах и профессионализме Юра часто был нетерпим к людям, к подчиненным. Мог унизить, оскорбить, привселюдно обложить матом генерала, да так, что его потом с инфарктом увозили в больницу. Часто это было незаслуженно и, конечно, не красило его как министра. За это и называли «кровавым» — жестоким значит.
— Его гибель была для вас неожиданностью?
— Полнейшей, как и для всех, кто близко знал Юру. Мы дружили семьями, и за два дня до трагедии он пригласил меня на свой день рождения. Договорились 5 марта отмечать...
Никому не верьте, его самоубийство — это полный бред. Он был исключительно сильной и цельной личностью и слишком любил жизнь, чтобы добровольно сводить с ней счеты. А вот версия, что его могли вынудить, шантажируя выбором «или-или», похожа на правду. Но ни политика, ни спектакль с названием «дело Гонгадзе», ни прочие дворцовые интриги здесь ни при чем. Юра был очень состоятельным человеком — это все, что я могу сказать...
— Вы назвали дело Гонгадзе спектаклем...
— Потому что это самый настоящий политический спектакль в постановке знаменитой «каневской четверки» — Марчук— Мороз— Ткаченко— Олийнык. Они боролись за президентство и хотели убрать Кучму. Вот отсюда и растут ноги у фарса, который обернулся трагедией для матери Георгия. И «пленки Мельниченко» — из этого же спектакля, и «таращанское тело», которое никакого отношения к Гонгадзе не имеет.
— За 55 лет в милиции вы были свидетелем многих переломных моментов в истории страны. Какие годы были самыми трудными?
— Все. Если бы «отмотать» время назад, я бы не пошел в милицию. Это очень трудный и неблагодарный хлеб. А сейчас ситуация абсолютно тупиковая. У министерства по сути нет руководителя. Одни разговоры и политика. В соответствии с партийной дисциплиной министр делает то, что ему диктует партия. Каждый занят собой, обустройством своих приватных интересов. Это в прошлой жизни было «Раньше думай о Родине, а потом о себе». Сейчас — только о себе. Все остальное — шоу...




Комментариев нет:

Отправить комментарий