Літопис запорізької полiцiї

Україна понад усе!

четверг, 19 декабря 2013 г.

Листая журнал «Советская милиция»…


Сейчас прозвучит команда: «Огонь!», и пули врежутся в мишень… Можно быть уверенным, что они точно лягут в цель: стреляет ка­питан милиции перворазрядник В. Лукьянчеико из города Бердянска. Василий Павлович постоянно тренируется и
совершенствует свое спортивное мастерство. Уже несколько лет подряд он добивается успеха на различных соревнованиях и является в Запорожской об­ласти   лучшим   стрелком   среди   сотрудников   милиции.
«Советская милиция» №11-1964       М.   ЧКАН. Фото    автора.

КОНСТРУКТОРЫ — МИЛИЦИИ
В последнее время значительно повысилось техническое оснащение милиции. На вооружение сотрудни­ков каждый год поступают все бе­лее совершенные образцы оперативной техники и автомототранспорта.
По заказу МООП РСФСР Ирбитский мотоциклетный завод разработал и изготовил два опытных образца мотоцикла М-100 (с коляс­кой и без нее). Машины имеют по­вышенную против обычных, поступающих в торговую сеть мотоциклов, скорость. Они оборудованы радиостанцией, сиреной, сигнальными   мигающими   фарами  красного света, спидометром с механизмом фиксации стрелки указателя скорости, портативным огнетуши­телем и аптечкой. А мотоцикл с коляской, кроме того, — громкого­ворящей установкой.
В органы милиции уже стали по­ступать автомобили для медвы­трезвителей  на  шасси  ГАЗ-51.
Освоено серийное производство штабных автобусов. Они предна­значены для организации пунктов управления служебными нарядами при проведении различных массо­вых мероприятий. Конструкторы создали   все необходимые    условия для   нормальной     работы   штаба   и  сотрудников службы связи. Авто­бус имеет радиостанцию, вводы для подключения к телефонной сети, усилитель речи и другие.
В настоящее время ведутся ра­боты   по   проектированию   и   изготовлению  опытных  образцов ряда новых  типов специальных автомобилей: патрульного милицей­ского   автомобиля,      рассчитанного на размещение 10 человек; автомобиля для дежурных
частей, оборудованного кримина­листической и специальной техни­кой, необходимой при осмотре  места происшествий, и радиосвязью; легкового           учебно-агитационного
автомобиля «Москвич-407», приспособленного для проведения разъяснительной работы среди на­селения и приема экзаменов по вождению. Закончены работы по усовершенствованию агитационно­го автобуса ГАИ—УПО. Теперь он имеет экран  улучшенного качества.
В последнее время в органы Гос­автоинспекции обращается все больше граждан, желающих полу­чить удостоверение на право уп­равления различными видами транспортных средств. Это требу­ет привлечения к экзаменационной работе большей части личного со­става ГАИ. В результате ослабляет­ся внимание к главному участку деятельности Госавтоинспекции — обеспечению безопасности движе­ния на дорогах. В этой связи со­трудники Оперативно-техническо­го управления МООП РСФСР по­ставили перед собой задачу сни­зить трудоемкость экзаменов по правилам уличного движения, мак­симально механизировать эту ра­боту. И проблема в основном ре­шена.
Разработана конструкция элек­тронного экзаменационного аппа­рата, опытные образцы которого успешно прошли испытания в ре­альных условиях работы москов­ских   подразделений   ГАИ.   Процесс экзамена очень прост. Перед экза­менуемыми на экране аппарата появляется вопрос с несколькими от­ветами к нему (от 2 до 5), из ко­торых только один -правильный. Гражданин должен нажать кнопку, имеющую номер соответствующий ответу, который он считает пра­вильным. Вопросы и ответы изла­гаются как в словесной форме, так и в виде рисунков и схем (графи­чески).
На обдумывание ответов и при­нятие решения отводится опреде­ленное время, в зависимости от сложности вопроса: от 1 до 3 минут. Для самоконтроля на при­боре имеется указатель, показыва­ющий, что на обдумывание оста­лось 30 секунд.
Несколько лет назад были изго­товлены сумки госавтоинспектора для проверки технического состо­яния автомобилей и оперативные сумки для осмотра мест дорожно-транспортных происшествий. Од­нако практика показала, что комп­лект приборов, содержащихся в них, недостаточен для качественной проверки технического состояния транспорта. Часть же инструментов оказалась лишней.
В настоящее время Оперативно-техническим управлением разра­ботан образец чемодана ГАИ, в комплект которого включены бо­лее совершенные приборы и при­надлежности для осмотра мест дорожных происшествий (рулетки, фотоаппарат «Зенит-3» с импульс­ной лампой-вспышкой и удлини­тельными кольцами, набор штампиков нового образца, комплект индикаторных трубок для выявле­ния состояния опьянения и др.), а также приборы для проверки тех­нического состояния автомобиля (люфтометр, шинные манометры и пр.).
Вот далеко не полный перечень новых машин и приборов, которые поступают или скоро поступят на вооружение органов охраны обще­ственного порядка Российской Фе­дерации.
Инженер-майор   В.   ПОПОВ.
Старший   инженер-лейтенант
С.   БОГОЛЮБОВ.
Фото Н. НИКИТИНА.


Историческая хроника

1932   год.
Служба ГАИ была созда­на только в 1936 году, но безопасности движения РКМ уделяла внимание и раньше.
Газета «За рулем так­сомотора» от 16 июня 1932 года писала: «Уп­равление РК милиции г. Москвы учредило знак «За лучшее соблюдение правил уличного движе­ния» и так называемый «Орден Жоржика». Вот послужной список  одного из «кавалеров» этого ордена.
25/V — не сдал выруч­ку.
27/V — работал в не­трезвом состоянии на ма­шине. В результате заго­релась машина.
15/VI — вытащил из стола документы, которые его порочили.
23/V1 — получил стро­гий выговор с предупреж­дением за халатное отно­шение к машине.
«Советская милиция» №11-1964



Приспособление для макросъемки
На одном из минских заводов скон­струирована приставка для макрофотографирования с помощью фотоаппарата «Зенит». Разработка ее вызвана тем, что существующая конструкция фотоаппарату «Зенит» позволяет производить съемку предметов с расстояния  менее 0,65 м, обеспечивая при этом максимальный масштаб изображения. Однако на практике часто сфотографировать предмет в более крупном масштабе. Поэтому при съемке небольших следов и мелких предметов, служащих вещественными доказательствами, применяют   удлинительные кольца.
Но удлинительные кольца отнимают  много времени на подбор их сочетания. Вместе с тем при исследовании вещественных доказательств нередко приходится рассматривать такие объек­ты, у которых изучаемые признаки труд­нодоступны невооруженному глазу. Их требуется фотографировать с непосредст­венным увеличением на негатив. А удлинительные кольца обеспечивают макси­мальный масштаб изображения лишь в отношении 1:1.
Новая      приставка     предназначена      для съемки   крупным   планом   предметов,   расположенных на расстоянии 20—25 см от пленки. Она удобна и позволяет быстро менять масштаб изображения от 1:1,5 до 3:1. Приставка, имея резьбовое отверстие для крепления на штативе, хорошо заре­комендовала себя в работе на репродук­ционной   дорожной   установке. В  настоящее  время  Минский  завод  имени   Вавилова   приступает   к   серийному   вы­пуску таких приставок.
            «Советская милиция» №11-1964 Инженер-лейтенант В.ФЕ ДУЛОВ


ГЕРОЙ НА ЭКРАНЕ-ГЕРОЙ В ЖИЗНИ

Наверное, сейчас трудно найти человека, который не видел бы фильма «Место встречи изменить нельзя» (в основе его книга братьев Вайнеров «Эра    милосердия»). В фильме действует банда под названием «Чер­ная кошка». Молодой сот­рудник Московского уго­ловного розыска получает опасное задание внедрить­ся в нее...
Как известно, прототипом главного героя, Владимира Шарапова, послужил Вла­димир Павлович Арапов, сотрудник Московского уго­ловного розыска, ныне пол­ковник   милиции в отставке.

             ДВЕРЬ  открыл пожилой, не­сколько полноватый человек.  Почти 40 лет минуло со вре­мен тех событий, о которых рассказывается в книге и фильме.
         В уголовный розыск Арапов пришел в 1945-м. О работе в милиции мечтал еще со школьной скамьи. Учился в технику­ме и был бригадмильцем. Выезжал на патрулирование, участвовал в задержа­ниях, стычках с хулиганами.
    Помните ваше самое первое «де­ло»?..

Я работал в розыске только тре­тий день,— рассказывает Владимир Пав­лович.— И сразу же получаю самостоя­тельное задание. Обворовали склад ки­ноаппаратуры. Мне предстояло расследо­вать обстоятельства кражи. Шел пролив­ной дождь, я осматривал место проис­шествия и очень волновался. Но вот пер­вая зацепка. У окна обнаружил следы: в грязи отпечаталась подошва с замыслова­тым узором. Дальше было проще. Сумел найти через несколько дней обладателя необычной подошвы. В подвале дома, где жил этот человек, произвели обыск — и нашли все, что было унесено со склада.

С чего же начиналась известная чита­телям книга «Эра милосердия»? С чего зарождался фильм?

Опытный сотрудник МУРа узнал Ар­кадия Вайнера, когда тот работал в след­ственном управлении УООП (ныне ГУВД) Мосгорисполкома.
    Частенько заходил в кабинет то­варища, — вспоминает Владимир Павло­вич. — Охотно рассказывал Аркадию Александровичу о самых интересных случаях. Конечно, я тогда не знал, что мой сослуживец собирался обо всем этом писать.

Знаменательно, что сотрудник уголов­ного розыска Шарапов (он же Арапов) появляется уже в первой большой пове­сти братьев Вайнеров — «Самый длин­ный день в году». В одном из предисло­вий к произведению говорилось: «В этой повести нет безымянных героев. Не слу­чайно, например, прототипами главных героев — Стаса Тихонова и Владимира Шарапова — послужили пользующиеся общим уважением и любовью сотрудники УООП Мосгорисполкома С. Сорбучев и В. Арапов...». Книгу приняли тепло. Потом Владимир
Шарапов  перешагнет   в   другие   литера­турные произведения.
   Как  Владимир  Арапов воспринял появление фильма?
   Уже вечером, в день показа по те­левизору первой серии, в нашей кварти­ре начали раздаваться телефонные звон­ки. Звонили друзья,    знакомые,    сослу­живцы. Я знаю, кое-кто сейчас высказы­вает сомнение: дескать, некоторые собы­тия,  о которых рассказывается в кино­картине, не имели места в действитель­ности, а значит, — все это выдумка. У меня подобное отношение вызывает недо­умение. Ведь книга и фильм — произ­ведения художественные, авторы имеют право и на вымысел. Мне, например, ка­жется, что фильм удачен, верно передает атмосферу сложных   послевоенных   лет. Мы работали   тогда на износ, не счита­ясь со здоровьем, временем. Действитель­но, выпадали   дни, когда мы сидели на черном хлебе и чае. Помню, однажды в течение   пятнадцати   дней не уходил со службы    было некогда.  Наконец, об этом узнало начальство и отправило ме­ня домой в приказном порядке...
Самые запоминающиеся в фильме эпи­зоды — это пребывание Шарапова в банде. Встречались ли подобные случаи в служебной биографии Арапова?
  Почти сорок лет назад мне при­шлось внедриться в одну из преступных групп. Мне тогда едва исполнилось двад­цать, я только пришел в МУР.
  Было страшно?
  Не знаю, как вам ответить... Скажу одно: готовились мы крайне напряжен­но, руководство волновалось. На мой взгляд, в фильме эти моменты переданы очень верно. Мне подобрали соответст­вующую одежду — хромовые сапоги гар­мошкой, телогрейку, кепку с маленьким козырьком... Именно так одевались в те далекие годы «блатные». Я специально, стал изучать их жаргон. На руке появи­лась имитация татуировки — сердце, пронзенное стрелой. Пришлось, конечно, подкорректировать и само поведение — взгляды и жесты, приобрести, как гово­рится, манеры жулика...
Первый, раз он пробыл в преступной группе четырнадцать дней. Вначале, ко­нечно, ему особенно не доверяли. «На де­ла» не брали. Бандиты уходили, прихо­дили, пропивали награбленное... В кон­це концов с помощью Арапова банду ликвидировали.
Мы продолжаем беседовать, и я ду­маю о том, что прошлое Арапова почти легендарно. Однако Владимир Павлович не видит в нем ничего необычного.
— Я делал только то, что было нуж­но, что требовал от каждого из нас долг. ...Да, кстати, о банде «Черная кошка». В Москве такой никогда не существова­ло. Но в годы, о которых рассказывается в фильме, действовала похожая преступ­ная группа. Она совершила несколько ограблений магазинов. Я участвовал в ее разоблачении. Припоминаете, один из главарей «Черной кошки» — горбун. Такой горбун-рецидивист, причем отъяв­ленной жестокости, действительно суще­ствовал. Он проходил по другому делу— грабил таксистов. Кража жетонов в Боль­шом театре, задержания в ресторанах — все это тоже было.
Вся жизнь Владимира Павловича свя­зана с Московским уголовным розыском. Он проработал здесь почти 30 лет. На «делах Арапова» учили (и сейчас про­должают учить) молодых. Вот одно из этих дел.
В 1-ом Колобовском переулке при за­гадочных обстоятельствах был убит юно­ша, сын адвоката. Преступника искали, но безрезультатно. Дело, спустя почти год, попало к Арапову. Владимира Пав­ловича удивило одно обстоятельство: по­чему никто не обратил внимания на то, что Иван (так звали юношу) был убит за игрой в шахматы? И начал с поисков шахматного противника. Искал среди знакомых, а также знакомых знакомых. И вот появилась первая ниточка — она привела к брату приятеля Ивана. Тот был несовершеннолетним, но уже отси­дел в колонии.
Выяснилось еще одно обстоятельство: подозреваемый и его дружки около го­да назад продали соседу пиджак. «Про­дали-то по дешевке,— вспоминал со­сед,— да пиджак какой-то странный: од­но плечо ниже другого...»
Эта деталь заинтересовала. Стоп! Ведь у Ивана одно плечо было ниже!
Показали пиджак отцу — да, тот са­мый... Вскоре убийцы были арестованы. Владимир Павлович Арапов — полков­ник милиции,— начальник отдела МУРа. Отмечается грамотами, именными часа­ми. За раскрытие серии особо опасных преступлений и успешное выполнение за­даний министра внутренних дел СССР награжден знаком «Заслуженный работ­ник МВД», знаком «Отличник милиции» и другими.
Опыт, мастерство Арапова росли. За Владимиром Павловичем укрепилась ре­путация специалиста по уголовным де­лам прошлых лет, самым сложным...
Арапов показывает фотографию. На снимке — девушка в платке, подкраше­ны губы.
         Узнаете?
Лицо действительно знакомое. Да это же он сам!
     Да, я, — с улыбкой подтверждает собеседник.
А «маскарад» понадобился вот зачем. Арапов уже работал в МУРе. Однажды случайно познакомился с симпатичной девушкой, Асей. Стали встречаться. Ася рассказывала о своей работе, о том, что ведет кружок в клубе фабрики «Париж­ская коммуна». Через некоторое время знакомство прекратилось. Как-то Володя встретил Асину подругу. «Понимаешь,— поделилась та,— Ася ведет себя странно. Принесла откуда-то в общежитие три дет­ских пальто, другую детскую одежду».
«Кружок, одежда, клуб «Парижской коммуны» — прикидывал Володя, когда они попрощались. Незадолго перед этим была получена информация о том, что именно в этом клубе украли детские пальтишки.
Ася знает его. Как быть? Следить за ней будет... женщина! В дело пошли ве­щи сестры — пальто, платок, губная по­мада. Несколько дней, как тень, ходила за Асей миловидная «девушка». Подоз­рения подтвердились — Асю и ее сообщ­ников арестовали.
Арапов, Шарапов... Узнаю, что у Вла­димира Павловича масса литературных «псевдонимов» — и Арканов (в «Тайне неоконченной партии»), и Шарипов, и Аранов...
Оказывается, в свое время об этом че­ловеке был снят еще один фильм, толь­ко документальный. Там действует не Шарапов, а реальный Арапов, уже опыт­ный зрелый работник. Фильм называет­ся «Объявлен в розыск».
На экране сам Владимир Павлович. Вот он в своем кабинете, деловой, со­средоточенный. Прорабатывает вместе с подчиненными различные версии. Вот он на месте происшествия. Картина скупо, но убедительно рассказывает о напря­женных буднях сотрудника уголовного розыска.
Слушаю Владимира Павловича и ду­маю про себя: нет, отнюдь не случайно именно этот человек был избран писате­лем прототипом литературного героя. Дело даже не в том, что он использовал его рассказы, имевшие место в действи­тельности. Мог рассказать и кто-нибудь другой. Фигура Арапова настолько коло­ритна, талантлива, что писателю трудно пройти мимо. Человек, беззаветно пре­данный своему нелегкому, опасному де­лу, по сути рожденный быть сыщиком.
Я думал и о другом: вот как рожда­ются литературные герои. В лучших про­изведениях они приходят к нам из жиз­ни...
Сейчас Владимир Павлович Арапов на заслуженном отдыхе.
Но по-прежнему, если нужно, консуль­тирует молодых сотрудников, передает им свой богатый опыт.
У него жена, трое сыновей.
Все трое работают в уголовном розыске, — замечает Владимир Павло­вич, — пошли по стопам отца. Кстати, в милиции в звании подполковника служит и моя сестра.
Прощаемся. Желаю ему, человеку из реальной жизни, шагнувшему в книги и фильмы, здоровья, новых успехов.
В. КРАВЧЕНКО.
ОТ РЕДАКЦИИ. Мы познакомили с этим материалом одного из авторов «Эры милосердия» Аркадия Вайнера. Заочная «встреча» со своим героем через многие годы, естественно, всколыхнула память писателя.
Публикуем его краткий комментарий к очерку.

ПРИЗВАНИЕ...
Я НЕ ВЕРЮ, что на свете существуют профессии, не требующие призвания. Просто в некоторых из них это выраже­но наиболее ярко — художник, врач, педагог. И еще — сыщик. Сыщиком, как и артистом, надо родиться.
Так вот, по моему глубокому убежде­нию, Владимир Павлович Арапов, по­добно многим его коллегам, родился сы­щиком.
Познакомились мы давным-давно, чет­верть века назад. Проводилась общего­родская операция, и я, молодой тогда еще следователь, прибыл в клуб имени Горбунова близ Киевского вокзала. Ме­сто это приобрело в те времена печаль­ную известность как средоточие преступ­ного элемента: слонялись там разные ту­неядцы, склонные и к воровству, и к хулиганству, а у иных в карманах быва­ло и оружие. Вместе с товарищами я патрулировал у входа в клуб, поблизости толпились полупьяные парни подозри­тельного вида, взлетали в воздух мало­приличные реплики, кто-то задирал про­хожих.
Пока не было команды, мы ждали, и, признаюсь, не без опаски поглядывал я в их сторону, даже пистолет под пиджа­ком не придавал бодрости. Подъехал зе­леный «козлик», на тротуар выскочил плотный моложавый блондин в сером ко­стюме; осмотрелся и решительным ша­гом направился к самой агрессивной группе. Я с любопытством приблизился.
Блондин сказал что-то парням; один из них, с наглым, пресыщенным жизнью лицом — что-то процедил сквозь зубы и потянулся к заднему брючному карману. В тот же миг блондин неуловимо-быст­рым движением прижал парня к стене, блокировал его руку в кармане, а в сле­дующее мгновенье извлек оттуда мод­ный — и очень опасный! — нож с пру­жиной. Остальные парни, к моему удив­лению, не только не бросились на незна­комца, но стали расступаться, однако были остановлены повелительным; «Стоять на месте! Проверка докумен­тов...» И те послушно остановились — ну что за гипнотическая сила?! А один шепнул другому: «Это же Арапов из МУРа! Ну, попали...»
Потом мы встречались часто, бывало, вместе работали по уголовным делам, и я не уставал восхищаться мужественной силой, источаемой этим человеком, бы­стрым его умом, опытом, энергичностью. Уголовники боялись его как огня, и до­стигалось это не криками, не угрозами, а несомненным нравственным превосход­ством.
В любой, самой острой ситуации, Ара­пов оставался доброжелательным, склон­ным к юмору, общительным человеком, с которым было интересно говорить. Он и сейчас такой — глубокий, серьезный, честный.
Такой, каким мы хотим видеть героев своих книг и фильмов.





В подразделениях милиции Запорожья прошли читательские конференции по книге Л.И.Брежнева «Возрождение». Их участники поделились своими мыслями о произведении, а также встретились с теми, кто
восстанавливал город, посетили памятные места.
На снимке: начальник отдела ПВР УВД Запорожского облисполкома майор В.Ходский рассказывает молодым сотрудникам об истории создания и восстановления Днепрогеса. Фото А.Богданова «Советская милиция» № 11 - 1978
Спасибо Н.Солодову (на фото слева) за подаренный музею журнал.




                                         Изошутка художника Н.Любецкого                                                                                «Советская милиция» №11 -1978



Д олг

Тебя поднимает с постели
Тревожный  звонок и устав.
Вздыхает жена:
       Неужели
От этого ты не устал!..
И ты
По закону мужскому
Ответишь ей, глядя во тьму:
       Но если не мне, так другому,
Не мне этот груз — так ему.
Спит город.
Спят улицы чутко.
В домах предрассветный покой.
И спит твоя нежность — дочурка
С ладошкой под мягкой щекой.
За это шагнул ты без дрожи
На голос тревоги во мгле...
Лишь стало лицо твое строже,
Суровей при мысли о зле.

Капитан милиции Михаил КРЫШКО  Тульская область.



Активный член поискового клуба «Память», ветеран уголовного розыска Анатолий Александрович Рожков подарил  музею ГУМВД вырезки из журнала «Советская милиция», который хорошо знаком старшему поколению работников милиции. Некоторые материалы мне показались интересными  и, по мере возможности, я буду их сканировать и размещать на данном сайте. Летописец




«РОЖДАЕТ ДОБРЫЕ ПОРЯДКИ И НРАВОУЧЕНИЯ»

 Термин «полиция» при­шел в Россию из Западной Европы в начале XVIII ве­ка — в период крупных преобразований в стране, осуществляемых под руко­водством Петра I. В 1718 го­ду была учреждена долж­ность генерал-полицмейсте­ра в Петербурге, в 1722 — обер-полицмейстера в Мос­кве. При них находились соответствующие канцеля­рии полицмейстерских дел. На полицейские органы сто­лиц возлагались
охрана по­рядка, спокойствия и без­опасности, вопросы город­ского благоустройства. В дальнейшем в губернских, провинциальных и более мелких городах появились полицмейстерские конторы, которые возглавлялись по­лицмейстерами из офице­ров местного гарнизона. Местная полиция наблюда­ла за «благочинием» (со­блюдением установленного порядка, принятыми прави­лами   поведения,   обхождения, благопристойностью). В 1720 году для управления городами и делами зарож­давшейся буржуазии уч­реждается Главный магистрат. Согласно его Регламен­ту от 16 января 1721 года в правах и правосудии, полиция «споспешествует в правах и правосудии, рож­дает добрые порядки и нравоучения, всем безопас­ность подает от разбойни­ков, воров, насильников и обманщиков и сим подоб­ных, непорядочное и непо­требное житие отгоняет и принуждает каждого к тру­дам и к честному промыс­лу, чинит добрых досмотрителей, тщательных и доб­рых служителей, города и в них улицы регулярно со­чиняет, препятствует доро­говизне и приносит доволь­ство во всем потребном к жизни человеческой, пред­остерегает все приключив­шиеся болезни, производит чистоту по улицам и в до­мах, запрещает излишество в домовых расходах и все явные погрешения, призи­рает нищих, бедных, увечных и прочих неимущих, за­щищает вдовиц, сирых и чужестранных по заповедям божьим, воспитывает юных в целомудренной чистоте и честных науках; вкратце над всеми семи полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности».
Обострение социальных противоречий, увеличение численности горожан заста­вили искать новые формы организации полиции. Во второй половине XVIII ве­ка Екатерина II предприни­мает ряд мер по разграни­чению компетенции судеб­ных и полицейских органов. На последние предполага­лось возложить предупреж­дение и выявление уже со­вершенных преступлений, проведение дознания по ним и передачу преступни­ков в суд. Сама полиция окончательно рассматрива­ла лишь незначительные правонарушения.
Эти и другие идеи на­шли свое отражение в подписанном 8 апреля 1782 г. Екатериной II «Уставе бла­гочиния или полицейском». Согласно ему в столицах учреждались должности
обер-полицмейстера, а в губернских городах — по­лицмейстера или обер-коменданта.  
   К сожалению, продолжение отсутствует. Летописец




МИЛИЦИЯ БУХЕНВАЛЬДА
Среди фашистских концлагерей настоящей фабрикой смерти был Бухенвальд, построен­ный Гиммлером еще в 1937 году и превратив­шийся в конвейер массового истребления лю­дей.
Узники страдали не только от зверского режима, но и от произвола, творимого уголовниками, выполнявшими функции лагершутцев по поддержанию "порядка" и дисциплины. Чтобы защитить пленников от бандитов, пол­итический подпольный центр, созданный в Бухенвальде в 1943 году, организовал в лаге­ре свою милицию.
Фамилии первых милиционеров история сохранила. Ими стали Маликов, Никифоров, Аржаткин, Саенко, Бычков, Лоза, Хохлов, Ка­верин, Мухин, Каталидзе, Минин и другие. Они, прежде всего, прекратили произвол, пре­дупредив
старых лагершутцев, что всякий, кто будет применять силу, встретится с силой же.
Вскоре патриотам стало известно о прово­кационных намерениях группы рецидивистов-уголовников,  возглавляемой неким  Соколовым. Группа была быстро разоблачена и обезврежена.
Особое внимание сотрудники лагерной ми­лиции уделяли организации саботажа на заво­дах, где работали узники. На фирме "Сименс-Шукерт", например (группа В.Ковалева), брак продукции доходил до 90 процентов.
Через милиционера К.Руденко, работавше­го в камере хранения вещей заключенных, проверялись документы вновь прибывших в лагерь. Н.Иванов из команды переводчиков контролировал заполнение ими анкет, интере­совался различными подробностями. Эти све­дения поступали в политический центр. Так выявлялись шпионы и предатели.
В марте 1945 гестапо забросило в Бухен­вальд 17 провокаторов с целью войти в дове­рие к подпольному центру и выявить его ру­ководителей. Гнусная затея была провалена еще до начала.
Важную роль сыграла милиция во время вооруженного восстания в апреле 1945 года, когда войска союзников приближались к лаге­рю. Фашисты начали подготовку к истреблению людей. Первыми перевели в бараки заво­да евреев. Проход туда был разрешен только лагершутцам (подавляющее число их были к этому времени сотрудниками милиции). Поль­зуясь разрешением, они снабдили многих ев­реев опознавательными знаками узников дру­гих национальностей и сумели переправить их в основной лагерь, сохранив таким образом жизни более двух тысяч человек.
В Центральном государственном архиве Октябрьской революции находится на хране­нии список 16.000 человек, которые были спа­сены и дождались Победы. В этом немалая за­слуга лагерной милиции.
С.БИЛЕНКО


По страницам «Вестника полиции»
Журнал № 3, 1907 г.
«Если полиция ненавистна таким лич­ностям, которые имеют особые причины избегать ее, или в чьи незаконные дела ей приходится вмешиваться, — то это вполне понятно. Но нередко вполне бла­гонамеренные члены общества... отно­сятся с известным предубеждением к чинам полиции и их деятельности, не­смотря на то, что они сами
сплошь и ря­дом прибегают во всевозможных случа­ях к содействию и защите полиции. Правда, что блюститель безопасности и порядка часто приходит в слишком близ­кое соприкосновение с подонками обще­ства, но это он делает не из сочувствия к ним, а по долгу своей суровой и от­ветственной службы. Отношения между органами полиции, с одной стороны, и мошенниками и бродягами с другой, — вовсе не носят дружественного харак­тера, между тем, как лица, избегающие каких бы то ни было сношений с горо­довым, добросовестно и часто с истин­ным геройством исполняющим свою обя­занность, — наверно не раз дружески пожимали руку заведомому мошеннику.
Обыкновенно более рады уходу, неже­ли приходу городового. Эта нелюбовь раз­вивается с детства. Ребенка, плачущего или шалящего на улице, пугают тем, чтв его отдадут городовому. Для подрастаю­щих буянов нет злейшего врага, чем полицейский, который постоянно препят­ствует их забавам и развлечениям, хо­тя бы последние были небезопасны и неприятны для других лиц.
Воспоминания и впечатления юности незаметно сохраняются и в зрелом воз­расте, выражаясь в неосновательном пренебрежении против полиции, а часто и в противодействии ей. Часто же пуб­лика предъявляет полиции совершенно неосновательные и преувеличенные тре­бования. Не слушается ли прислуга, ме­шает ли сосед, или злят его дети, сбе­жала ли собака, или тротуар не посы­пан песком, заиграется сосед на рояле,— бегут в полицию, и беда, если требования таких лиц не сразу исполняются. Тогда на голову неповинной полиции посыплет­ся град упреков за нерадение.
Но это не самые опасные противники полиции; гораздо хуже их такие лица, которые в силу своего положения или своего богатства считают вправе стоять вне закона и позволяют себе нарушать его, но которые очень косо посмотрели бы на полицейского, посмотревшего сквозь пальцы на подобный же просту­пок одного из малых сих...
Чтобы добиться простого одобрения толпы, полицейский должен, по крайней мере, рискнуть своей жизнью, спасая другого. Но стоит ему, исполняя долг службы, кого-нибудь арестовать, как не­медленно вокруг него соберется толпа крикливой, мягкосердной и бестолковой публики, которая обязательно будет против него, как бы добросовестно он ни поступал. Затем, в каждом отдельном случае, действия полиции разбираются с точки зрения их законности представи­телями судебного ведомства, причем не­редко поступки представителей полиции подвергаются гораздо более строгой оценке, чем таковые же действия обык­новенных смертных. Когда же дело по­падает на столбцы повременных изданий, которые падки до всего сенсационного и поэтому стараются выставить его в «ис­тинном» свете, то ему уже, наверное, не избежать осуждения...»            
 Публикацию подготовил кандидат исторических наук А. СЕНИН




«За образцовое исполнение долга —                                                         
              ПРИКАЗЫВАЮ:
В соответствии со статьей    16   Положения    о    прохождении службы рядовым и начальствующим составом органов внутренних   дел присвоить специальное звание «капитан милиции» лейтенанту милиции  Руденко Анатолию Анатольевичу».
                 Из приказа министра внутренних дел СССР генерал-лейтенанта А. В. Власова.



Верим в тебя, капитан!

ИЗ ЛЮКА теплотрассы он вылез пос­ледним. Процедура оформления протоко­лов, изъятия следов преступления дли­лась больше часа. Некоторые следовате­ли и эксперты не выдерживали высокой температуры, затхлой атмосферы, делали перерывы. А он ни на шаг не отлучался от двух мешков с деньгами. Не то, чтобы его обязали. Он не исключал, что там, в зияющем теменью коллекторе, могут за­сесть преступники.
Но все обошлось благополучно. Мешки подняли наверх. Вылезли, отряхиваясь, следователи,
эксперты. Появился и он, в за­мызганной спецовке. Лицо заливал сме­шанный с пылью пот. Лишь глаза да зубы блестели. «Меня тогда, наверное, и мать родная  не узнала бы»,— скажет потом.
Собравшиеся наверху сгрудились вок­руг банковских мешков, туго набитых пач­ками денежных купюр. 679 тысяч рублей. Заработная плата рабочих Запорожского автозавода «Коммунар».
...В  городе только  и  разговоров  было  о краже денег. Тех, которые кассир привез­ла вечером из банка и закрыла в сейфе, чтобы раздать рабочим на следующий день. Однако утром сейф оказался пустым. ЧП, да какое! Весть о нем молнией раз­неслась по городам и поселкам области. «Не слыхали, не нашли еще деньги?» — спрашивали друг друга запорожцы. Не обходилось и без ехидства: посмотрим, мол, на что милиция способна. Но заводчанам было не до злорадства. На це­ховых собраниях звучал один и тот же вопрос: какой негодяй мог посягнуть на трудовые рубли?
На ноги подняли всю запорожскую ми­лицию. Из других областей Украины сроч­но прикомандировали опытных сотрудни­ков. Работали днем и ночью. Дважды в сутки собирались для подведения итогов и постановки новых задач, после чего сле­довали доклады в Москву и Киев. Поиски начали с нуля, никаких зацепок не было. По одной из версий предполагалось: деньги пока спрятаны на территории за­вода. Учитывался факт, что не так-то просто вывезти или пронести два банков­ских (кстати, нелегких) мешка через про­ходную.
Десятки сотрудников занимались этой версией. В помощь каждому из них выделяли двоих рабочих завода. Три дня без перерыва они обшаривали чердаки, подва­лы, коллекторы, темные закоулки, укром­ные места. Три дня надежд, напряжения и нервов. На четвертый, на утреннем опера­тивном  совещании,  было сказано:
Если и сегодня ничего не найдем— придется отказаться от мысли, что деньги спрятаны на территории  завода... И   в   заключение —  неизменное: —    Будьте  предельно  внимательны!
Напутствие, на первый взгляд, излиш­нее. Кому не понятно, что в этой напряженной обстановке сдается экзамен                                           на профессиональную зрелость милиции, что на карту поставлен ее авторитет. Тут уж выложись до конца, прояви все свое уме­ние и старание. Звено, которое ты зани­маешь в общей цепи поиска, должно быть прочным, надежным. Чтоб не доде­лывал за тебя кто-то другой то, что ты проглядел, на что не обратил внимание.
Это — непреложное правило на всякий день. Но как часто о нем кое-кто еще забывает.
Не потому ли руководители оператив­ной группы каждый раз посылали на один и тот же участок разных сотрудников? С таким расчетом, чтобы один товарищ мог подстраховать другого. В тот день по но­вому маршруту отправился и участковый инспектор Орджоникидзевского РОВД г. Запорожья лейтенант милиции Анатолий Руденко. На его пути попался канализа­ционный колодец. Анатолий не спеша влез в него. Тщательно осмотрел стены, тру­бы, прощупал палкой дно, пока не убе­дился, что ничего здесь нет. Следующим объектом, привлекшим внимание лейте­нанта, было неказистое помещение для зарядки аккумуляторов. Там, рядом с две­рью, тоже оказался люк. Руденко снял крышку. Повалил пар. Две трубы тепло­трассы почти наполовину закрывали отвер­стие. Спуститься вниз можно было, лишь протиснувшись между ними и стеной, ри­скуя быть испачканным.
  Вчера ваш товарищ заглядывал сюда, вроде ничего нет, — заметил один из сопровождающих рабочих.
  Заглядывал, не заглядывал, а я дол­жен лично убедиться во всем, иначе за­чем же нас сюда послали, — спокойно от­ветил инспектор.
  Да какой дурак станет тащить деньги в такую дыру, — не сдавался словоохотливый собеседник.
Тоннель теплотрассы оказался длинным, а в высоту — почти в человеческий рост. Офицер медленно пробирался вдоль трех рядов труб. Внимательно вглядывался под ноги, прощупывал щели за трубами. Мет­ров через пять «черепашьего хода» вдруг обнаружил, что в одном месте на ниж­ней трубе многолетний слой пыли как будто стерт. Ёкнуло сердце: не мешком ли?   Руденко   пошел   дальше.   Спертый   горячий воздух затруднял дыхание, обильный пот застилал глаза, но Анатолий не обращал на это внимания. Не было для него в те минуты преграды, которая помешала бы исследовать тоннель до кон­ца. Метра через три рука наткнулась на что-то твердое. Приподнял — мешок. Рядом — другой. Ощупал — они, пачки денежных купюр!
Эксперты-криминалисты скажут потом, что след на трубе был едва различим -его не сразу заметишь невооруженным глазом. ...Сделаем здесь небольшое от­ступление и поразмышляем о том, как все-таки важно в нашем деле обращать внимание на самые, что ни на есть ме­лочи. Ведь именно с них нередко начи­нает   распутываться   клубок   преступления.
В свое время журналистская судьба свела меня с известным сыщиком г. Клай­педы полковником милиции Л. Донсковым.    Запомнился рассказанный им случай
«Как-то произошла кража из магазина. Преступники поднялись по лестнице на чердак, проломили потолочное перекры­тие и проникли внутрь. Мне доложили, что никаких следов обнаружить не уда­лось. Выехал туда сам. Действительно, во­ры «работали» осторожно, после себя ничего не оставили. И все же, обследуя лестницу, я кое-что нашел. Но членам следственно-оперативной группы пока не говорю, прошу их повнимательней при­смотреться к лестнице. Те несколько раз поднимаются по ней, изучают ее, но ниче­го не находят. Тогда я снимаю со сту­пеньки и показываю им капроновую нит­ку от дамского чулка. «Ну и что?» — уди­вленно спрашивает один из сотрудников. А то, говорю, что это дает основание предположить, что в преступлении могла участвовать и женщина. Подозрение па­ло на заведующую магазином, которая ве­ла разгульный образ жизни. При обыске у нее ничего не обнаружили, изъяли лишь капроновые чулки. Здесь уже свое слово сказали эксперты. Найденная нитка была от чулка заведующей. Как выяснилось поз­же, эта женщина обворовала магазин с двумя соучастниками, вещи зарыла. Вроде бы все следы замела».
Поучительный пример, не правда ли! Вот бы все так цепко, «въедливо» брались за дело, тогда и нераскрытых преступле­ний стало бы меньше. А ведь некоторые не то что нитку, а, образно говоря, коло­ду не замечают. И не столько из-за от­сутствия профессиональной выучки, сколь­ко из-за лени, поверхностного, «облегчен­ного» подхода к своим обязанностям. Мне рассказывали, как в одной из областей начальник УВД решил проверить бдитель­ность несения службы дежурными наряда­ми. Переодел двух сотрудников милиции, посадил их в машину и велел передать всем дежурным частям ориентировку: гра­бители с такими-то приметами, на такой-то автомашине, с таким-то номерным знаком скрываются от милиции, задержи­те. Но автомобиль пустил по районам не сразу, а часа через три. И что же? На ме­стах  за это время  и думать  перестали об ориентировке. На мнимых «преступников» никто не обращал внимания. Раздосадован­ные ротозейством сослуживцев, сотруд­ники подгоняли машину к зданиям ГРОВД и заходили в дежурную часть попросить огоньку. Но и это не дало никаких ре­зультатов... Последовал строгий приказ. Однако в нем ли суть? Конечно же, нет. А в совести, бдительности и, если хотите, порядочности тех, кому вверили покой граждан, на кого надеются.
Порой просто диву даешься: откуда у не­которых сотрудников такая инертность?
Кое-кто из них теорией о «профессиональ­ной деформации» прикрывается. Со вре­менем все, мол, «снашивается». А Донсков, между прочим, на момент  нашей встречи имел стаж в уголовном розыске 33 года. И за этот немалый срок ни од­но из его профессиональных и человеческих качеств не  притупилось.
Вот на кого надо равняться, а не на де­магогов, которые, увы, встречаются в на­шей среде и которые не столько делают, сколько разглагольствуют о всевозмож­ных трудностях и необъективности на­чальства. Да еще «болеют» нездоровой за­вистью к успехам других. Как, впрочем, и в нашей истории. Представьте, и такое пришлось слышать: «Подумаешь, просто повезло парню». Но почему, спрашивает­ся, не повезло сотруднику, обследовавше­му люк накануне? Потому, что, судя по всему, товарищ не затруднял себя доско­нальным осмотром, побоялся испачкаться. Посветил    сверху    фонариком    и    все.
Анатолий Руденко не рассчитывал на наивность вора, понимал, что мешки, ес­ли они еще на заводе, спрятаны капи­тально. Потому и полез туда, где пар, пыль. Потому и нашел.
Твердый, волевой парень, ничего не скажешь. Волевой характер сослуживцы за­метили еще четыре года назад, когда он с путевкой райкома партии пришел в ми­лицию. Пришел с конкретной целью — служить по-настоящему, оправдывая ока­занное ему партией высокое доверие, оп­равдывая конкретными делами. На его участке, считавшемся одним из неблагопо­лучных в районе, сейчас наведен долж­ный порядок. С годами накапливается опыт, растет профессиональное мастерст­во. Еще, будучи милиционером, поступил в специальную среднюю школу милиции. Окончив ее, стал офицером, участковым инспектором.   Собирается   учиться   дальше.
— Поощрение министра я рассматри­ваю, как аванс на еще лучшую работу, и к этому готов, — говорит Руденко.
Так   держать    капитан!
Подполковник  милиции Г. ГУЖВА.
г. ЗАПОРОЖЬЕ
НА СНИМКЕ: заместитель начальника УВД Запорожского облисполкома подпол­ковник милиции А. Пянтковский поздрав­ляет участкового инспектора милиции А. Руденко с присвоением внеочередного специального звания «капитан милиции». Фото А.  КРАСОВСКОГО.




Автограф для Вас

Сергей Михалков

http://ru.wikipedia.org/wiki/Михалков,_Сергей_Владимирович

„Я скажу вам по секрету, что в милиции служу потому, что службу эту очень важной нахожу!" Эти слова принадлежат знамени­тому дяде Степе — милиционеру, которого знают и любят все дети, да, пожалуй, и взро­слые. Придумал этого героя советский писатель, видный общественный деятель. Герой Социалистического Труда, предсе­датель правления Союза писателей РСФСР, главный   редактор   Всесоюзного   сатирического киножурнала „Фитиль", лауреат Ле­нинской и Государственной премий СССР, соавтор (совместно с Г. Г. Эль-Регистаном) Гимна Советского Союза СЕРГЕЙ ВЛА­ДИМИРОВИЧ МИХАЛКОВ - большой художник слова, сохранивший в себе чудесное качество непосредственной дет­скости. Сегодня он — гость рубрики „Ав­тограф для вас".
Фото О. СЕРБИНОВА

Вия Артмане



Евгений Морозов
Наложница
(Из личной жизни Берия)


Коллаж Евгения СПИРИДОНОВА
От автора
   О личной жизни "сильных мира сего" всегда склады­вались  легенды.   Сначала рождались   слухи.   Потом они обрастали мыслимыми и немыслимыми подробно­стями. Это было хоть и лю­бопытно, но все же бездо­казательно. Слухи - они и есть слухи. И вот, кажется, явилась ре­дкая возможность познакомить­ся с личной жизнью одного из самых одиозных руководителей нашего государства с помощью чудом оставшегося в живых сви­детеля.
Эту пожилую женщину при­вел в редакцию ныне покойный Николай Романович Хныкин.
-      Вот, - сказал он. - Хочет по­говорить с живым писателем.
И оставил нас вдвоем.
У женщины было умное, при­ятное, но очень грустное лицо. Седые локоны не старили, а ско­рее, украшали ее. Редкого цвета глаза - голубые, с фиолетовым оттенком. Я ни разу не видел та­ких глаз. С минуту, наверное, она внимательно изучала меня. Не представилась и не спросила, кто я. Лишь расстегнула верх­нюю пуговичку на шерстяной кофте.
Чуть помолчав, сказала:
-      Хотите, я вам расскажу про Берию? Много лет ношу эту тайну. Уж невмоготу...

Растерянно я взял со стола авторучку.
- Ничего не записывайте, - вздохнула она. - Это все равно не напечатают...
В то время, пожалуй, да. Не напечатали бы. Потому я и не торопился нести рукопись в газету или журнал. Но теперь, пятнадцать лет спустя, многое изменилось. Лишь история наша, подлинная, а не мнимая, ос­талась прежней. И право наше на ее познание стало реальным.
Записывать за ней было лег­ко. Говорила она медленно, тща­тельно подбирая слова и делая паузы, словно заново переживая каждый эпизод своей трагиче­ской судьбы...
Вот ее исповедь...
ОХОТНИКИ ЗА ТЕТЕРЕВАМИ
Я видела его еще в тридцать восьмом. Тогда мне было четырнадцать. Наш трудовой пионерский лагерь расположился на берегу узенькой Яузы. Кончался август, довольно теплый и сухой, лишь по ночам выпадали студеные росы. Много было в тот год кислых диких яблок, ежевики. На лесных полянках пламенели островками калина и шиповник. В зарослях прятались пушистые серые зайчата и молодые тетерева. А важные бородатые глухари даже не боялись нас, школьников. Корми­лись тут же в овражке отбросами кухни.
Задание у пионеров было несложное - запасать для аптек целебные ягоды и яблоки-кислушки, из которых потом на фабрике делали пастилу. Мы таскали свою добычу ведрами, сушили на рассте­ленном брезенте, и приезжавшая в лагерь пол­уторка почти ежедневно увозила дары леса в го­род.
В тот памятный воскресный день занялась в ле­су стрельба, и завхоз пионерлагеря, старенький Ефим Евсеевич, тайно поведал:
-      Сегодня за шиповником - ни-ни: охотники из наркомата понаехали. Насшибали тетеревов уйму. Сказывают, для Кремля. За речкой у них пир го­рой.
Никто из ребят и девчонок этому не удивился: охотники так охотники. У них своя жизнь, взрос­лая. У нас - своя.
Получился отменный день отдыха. Мы пекли на костре лесные яблочки, пили с сухарями зава­ренный травами и калиной душистый целебный чай. А к вечеру вдруг прикатили на черной легко­вушке развеселые военные, познакомились с на­шей начальницей и врачихой, и по лагерю прошел слух, что перед нами будет выступать небезызве­стный дядя Петя Ермаков или "товарищ Маузер", который лично расстрелял царя Николая и всю царскую семью.
От этого сообщения стало не столько интерес­но, сколько страшно. Но попробуй кому признать­ся! Я дежурила по столовой, помогала мыть посу­ду, разносила обед по палаткам, и сумела поближе рассмотреть гостей.
Самый важный из них - Лаврентий Павлович, с тонкими усиками и ростом совсем небольшой, в зеленом картузе, в мундире с карманами на груди и в пенсне. Почему-то он показался мне похожим на японца. А дядя Петя Ермаков все ходил и ходил нервно взад-вперед, как заведенный, и лицом де­ргался. Он попросил у поварихи кружку горячего чая и сразу же ее выпил, как холодную воду. Мы даже удивились, как это он сумел.
Остальные гости - шофер Лаврентия Павлови­ча и еще один военный, кавказец с хитрым лицом, ничего не пили и не ели. Шофер хотел закурить папиросу "Казбек", но Лаврентий Павлович сказал:
-      Здесь нельзя. Дети...
На площадке, где весь день жгли пионерские костры, выстроились отряды. Дядя Петя Ермаков тяжело расхаживал туда-сюда. Его большие крас­ные руки сжались в кулаки. Говорил он громко и резко.
-      Каждый из вас должен быть беспощадным борцом за Советскую власть! Как мы, ваши отцы и деды. Царь Николай - наш классовый враг и пото­му, когда я навел на него маузер, рука не дрогнула. А царица вообще была немка!..
Отряды   застыли,   как   неживые.   В   костре стрельнула головешка и полетели искры. -А дети?
-      Это кто спросил?! - дядя Петя вдруг перестал ходить и показался на фоне огня черным.
Из строя вытащили плачущего Гришку Коновалова и поставили перед строем.
-Вот, ребята! - указал на него большим паль­цем дядя Петя Ермаков.
-Мальчик пока в младшей оздоровительной группе, - пояснила начальница. - И он не пионер...
Она пыталась объяснить, как младшие попали в трудовой лагерь, но Ермаков отрубил:
-      Это не меняет дела!
Черная легковушка стояла под навесом около кухни. В ней сидели Лаврентий Павлович, воен­ный и шофер. Военный что-то сказал.
-Поехали! - махнул рукой Берия.
-А Ермакова, что, не подождем? - спросил шо­фер.
-Пешком дойдет... Псих!
Заметно было, что Лаврентий Павлович не на шутку рассердился. Легковушка тронулась, пыля наезженной дорогой. Дядя Петя Ермаков, бывший нарком, сразу перестал выступать и кинулся за ма­шиной. Но его так и не взяли.
Неподалеку от лагеря он разделся в ивовых ку­стах и, держа над головой одежду и сапоги, по­плыл через холодную Яузу...

МЕСТО  ВСТРЕЧИ ИЗМЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ
В июне сорок первого, с началом войны, я по­ступила на курсы медсестер. Как и многим, мне хотелось на фронт, хотя и не считала себя особо отважной. Скорее, наоборот. Боялась темноты и была суеверной. Но, говорят, стала красивой, да и фигуру Бог дал, что надо. Правда, полноватую, не спортивную. Короче, бегать я не умела, не укла­дывалась в хронометраж, и тяжести поднимала плохо. Поэтому на медкомиссии меня забракова­ли, сказали:
- Потерпи годок, восемнадцать исполнится, тогда и посмотрим - готова ты к "труду и обороне" или нет?
Конечно, я понимала: они хотели меня уберечь - и пожилой военком, и врач, который назвал меня "голубоглазкой".
Мама, разделяя мои переживания, выхлопотала место медсестры на оборонном заводе. Москву осенью уже нередко бомбили, и на заводах случа­лись убитые и раненые. Работы мне хватало. Я очень уставала, но была счастлива, потому что считала себя, как говорится, "в строю".
В середине октября нас стали поспешно эваку­ировать на Урал - и рабочих, и заводское оборудо­вание. Мы с мамой сидели на узлах, ждали своего часа. От отца вестей давно не было, он пропал где-то под Смоленском. Стояли уже морозы, квар­тиры не отапливались, и в Москве стало голодно. Наконец с очередным эшелоном мы с мамой поки­нули столицу. И, как оказалось, навсегда...
В Свердловске уже хозяйничала зима. В казар­мах кровати в три яруса или просто деревянные нары. Я по-прежнему числилась медсестрой, а ма­ма работала в сборочном танковом цехе и уставала безмерно.
Как раз ее-то цех и загорелся в январе сорок второго. План выпуска танков сразу упал. А чем это грозило в суровую военную пору, представить себе нетрудно. Со следственной комиссией НКВД приехал спецпоездом Берия. На пассажирской станции отцепили три наркомовских вагона и за­гнали в тупик. Местечко это называлось Холодной Балкой. Красноармейцы из батальона охраны, ок­ружив вагоны живым кольцом, торчали на морозе день и ночь.
А Лаврентий Павлович и стройный молодой полковник Саркисов пришли на завод. Измучен­ная бессонными ночами администрация во главе с высоким пожилым директором заранее трепетала. Парторг ЦК нервно морщился, у него отнялась ру­ка, но в такой момент болеть никто не имел права.
-Диверсантов либо найдут, либо нет, но по­страдавших будет достаточно, - сказал он.
Каждый переживал ситуацию по-своему. На­чальник танкового цеха сорвал с себя галстук.
-      Господи, душно-то как...
Главный энергетик растерянно повторял:
-      Почему загорелась проводка? Ведь новая ли­ния!..
Главбух завода, толстый армянин с редкой фа­милией Папасян, молча пил валерьянку.
-      Катя, - попросил меня один из начальников вспомогательных цехов. - Принеси и мне что-
ни­будь успокоительное.
Нарком, не отогревшись с мороза и не посетив обгоревший цех, приказал всему руководству заво­да, включая парторга ЦК, сменных мастеров и да­же бригадиров погоревшего цеха, выстроиться в коридоре в одну шеренгу. По ее краям встала ох­рана - рослые сержанты с алыми петлицами и на­шивками на рукавах. А маленький, но очень важ­ный Лаврентий Павлович в небрежно распахнутой утепленной шинели заложил руки за спину и, де­ржа в них кожаные перчатки, ходил вдоль строя и немигающими глазами заглядывал каждому в ли­цо. Ничего не говорил. Лишь старался, будто бы, пронзить взглядом насквозь. За ним, как тень, не­слышными шагами следовал полковник Саркисов. Под их взглядами люди неестественно напряга­лись, бледнели. Главбуха Папасяна резко качнуло, и он чуть не упал. На него первого и показал пальцем Берия.
-Взять!
- Вы арестованы! - повторил полковник Сарки­сов. И рослые военные тут же набросились на Па­пасяна, до хруста заломив ему руки за спину. В шеренге кто-то тяжело вздохнул, кто-то закашлялся. Нарком подошел к директору:
- Стоит, понимаешь, как христосик!
- Вы арестованы! - повторил полковник Сарки­сов привычную фразу.
В первый день арестовали тринадцать человек. В число виновных попали не только управленцы, но и начальники цехов, даже те, кто не имел ника­кого отношения к аварии. Угодили под арест и сменные мастера, и бригадиры. Нарком не спра­шивал, что это за люди и какую должность они за­нимают. Видимо, интуитивно решив, что они пре­ступники, переубедить себя даже не пытался. За­чем? На второй день увезли еще восемь человек. Очевидцы из близлежащих к железной дороге по­селков принесли на завод страшные вести. Из ва­гонов наркома НКВД слышались душераздираю­щие крики и матерная ругань. В заснеженной Холодной Балке раздавались выстрелы. Кто-то ви­дел, что трупы даже не хоронили, а забрасывали снегом. Но, со слов самих работников НКВД ста­ло известно, что для директора и главбуха муки еще не кончились: их повезут в Москву для особо­го расследования.
Завод жил в жуткой тревоге, в ожидании новых карательных акций. Рабочих мучили сомнения: ви­новно ли арестованное начальство? Об этом ходи­ли тайные разговоры. Из тех, кого ставили в ше­ренгу, к концу недели осталось трое: главный ин­женер Тарасов, невысокого роста с лысинкой, не­возмутимый человек - он смело и даже насмешли­во смотрел наркому в глаза и этим, наверное, по­нравился Лаврентию Павловичу. Рядом с главным инженером неизменно находился парторг ЦК Гирин. Выражение его лица было откровенно злым, парализованная рука висела, как плеть. Берия по­нимал, что в таком положении Гирин - не работник, но парторгов ЦК без санкции товарища Ста­лина не очень-то арестуешь. Третьим счастливчи­ком оказался молодой однорукий начальник тер­моцеха Георгий Ломако, успевший получить ране­ние на фронте. На груди его блестела звездочка Героя Советского Союза. Лаврентий Павлович долго смотрел на эту звездочку и затем, сделав два шага, остановился напротив Тарасова. Не ми­гая, как удав, с минуту изучал главного инженера.
- Теперь вы - директор.
- Спасибо за доверие!..
- Теперь можешь работать!
- Но с кем, товарищ нарком? - Тарасов, что на­зывается, "держал марку".
-    Тебе не кажется, что ты много говоришь?! Лаврентий Павлович надел на маленькие холе­ные руки перчатки и быстро зашагал к выходу.
В тот же день нарком НКВД посетил заклю­ченных, работавших на заводе. Среди них было много "политических", и они постоянно писали за­явления с просьбой послать их на фронт - эту пи­санину необходимо было пресечь. Сталин по это­му поводу как-то сказал: "Нам нужны танки, а не письма!" Наркому установка была ясна.
У заграждений комендатуры Лаврентий Павло­вич поранил палец о колючую проволоку. По этой причине привезли его в медпункт, где я осторож­но достала обломок проволоки из пальца и, смазав ранку йодом, аккуратно наложила бинт. Сидя на табуретке, нарком  внимательно смотрел на меня. Позади неслышно стояли полковник Саркисов и красноармейцы охраны.
- Где-то я видел тебя? - спросил Лаврентий Павлович. Улыбнувшись, я напомнила ему наш пионерский лагерь на Яузе, лесную охоту и това­рища Ермакова.
- Ах да, было-было! - согласно закивал он. Па­мять ему, вероятно, не отказала, и желтоватое ли­цо повеселело: - Как скачет время!..
...Час спустя меня арестовали. За мной приехал полковник Саркисов и приказал одеваться.
...И вот я сижу в двухместном спецкупе нарко­мовского вагона на краешке застеленной полки. В купе жарко, но я в плюшевой маминой жакетке и валенках. С головы съехал козий полушалок. Пот капает с лица, но я словно его не чувствую. Состо­яние какое-то "подвешенное", в душе холодный страх. За что меня взяли?.. Поезд катит куда-то на запад, к Волге. Это я поняла по разговору за стен­кой купе. Там находились Лаврентий Павлович и военные чины из команды НКВД. Кто-то громко смеялся, звенели стаканы, а я все слышу.
-Папасян на всех доносы написал. Я ему -"жить хочешь?" Он за чернила, - хвастался кто-то незнакомый. - А директор ни в чем не сознался, ничего не подписал. Дурак! Не курит, не пьет.
-Кто не курит и не пьет, тот здоровенький по­мрет! - это голос полковника Саркисова.
-Так и поставили их всех рядышком в Холод­ной Балке вместе с Папасяном, - сообщил тот же незнакомый голос.
-Предварительно раздели? - справился нар­ком.
-Как приказано. Без штанов.
Лаврентий Павлович скупо засмеялся. Голос добавил:
-Этот Папасян все ползал на коленках и кри­чал: "Вы меня обманули. На Кавказе вас прокля­нут!"
-Да, Папасян - это не Баграмян! - с деланным сожалением произнес полковник Саркисов...
Затем я услышала, как военные поднялись, за­шаркали сапогами.
-       Спокойной ночи, Лаврентий Павлович.
Хлопнула дверь...
Лаврентий Павлович по-хозяйски вошел в ку­пе, расстегнул китель и сердито посмотрел на ме­ня.
-       Раздевайся!
Я сделала вид, что не расслышала.
-Раздевайся, здесь топят, - повторил он. Я послушалась.
-Есть хочешь?
-Воды бы...
В горле у меня пересохло. Волосы на висках хоть выжимай. Он подал стакан холодной воды:
-       На! Охладись!
Вагонные колеса глухо стучали, пол под нога­ми покачивался. Я страшно волновалась и никак не могла взять себя в руки. Зачем я ему? Что он задумал?
Лаврентий Павлович вновь посмотрел на меня темными, с поволокой глазами. Он был заметно пьян.
-Ты умница?..
-Не знаю.
-Почему?
-Как его измеришь, ум...
-Раздевайся! - повторил он. - Будем мерить.
-Так я же раздетая.
-Раздевайся совсем.
-Зачем?
-Значит, ты дура?
Я пожала плечами. И тут вдруг озарило: на мне были исподние марлевые, стеганные ватой, штаны. Это мы, медработники, так приспособи­лись. Стало ясно, что кто-то меня продал: штаны из ворованной в военное время марли. Тут уж ни­чего не попишешь! Преступление налицо. Я испу­ганно прижалась к оконному столику. Не знала, что сказать и как поступить. Значит, вот почему меня взяли! И что теперь будет?!
-       Ты жить хочешь? - спросил Лаврентий Пав­лович.
-Хочу.
-       Тогда раздевайся.
Как последняя трусиха, я стянула с себя зано­шенное платье. Отвернулась от наркома: все-таки не так стыдно. Сорочки на мне не было, только отцовская майка. Мешковатая, сиськи наружу, и эти греховные марлевые штаны. Затыкая выпав­шими приколками волосы, я испуганно огляну­лась на него. - И это все сними! - показал он на штаны.
Он, наконец, добился своего. Я, по-прежнему отвернувшись, стояла перед ним в чем мать роди­ла. И наивно думала: хорошо хоть он не обратил внимания на марлевые штаны. На вязаные, опять же из заводской ваты, чулки. Вся сжавшись, я ста­ралась не смотреть на него. Когда же оглянулась, с ужасом увидела желтоватое лицо Лаврентия Павловича в довольной улыбке. Он тоже разде­вался. И, странно, стал похож на подростка: тон­кие руки и слабая шея. На груди черный клок шерсти. И до меня только теперь дошло: вот, зна­чит, зачем я понадобилась. Мне стало еще страш­ней, чем прежде...
Дальше был ужас. Мне показалось, что я уже не на земле, а где-то там, в четвертом измерении. Он спьяну совсем очумел... Ни сил не было, ни воли, чтобы сопротивляться. Расскажи кому - не поверят: ведь это нарком. Член правительства. Культурный, должно быть, человек... Кто бы уви­дел, что он творил со мной!
...Уже под утро, окончательно пьяный, он столк­нул меня на пол и начал требовать чего-то еще. Я дико испугалась и стала кричать. Тогда он сильно ударил меня по лицу, выругавшись не по-русски...
НЕТ ПРАВИЛ БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЙ
До сих пор не знаю, что меня спасло. Участь моя казалась предрешенной. Скотина и та пони­мает, когда ей конец, а человек...
Днем за стенкой спального купе Лаврентий Павлович вновь принимал подчиненных. А с утра появился парикмахер-массажист, розовый, тол­стый, небольшого роста кавказец с куцыми, как у Берия, усиками (это уже подражание), и побрил, помассировал наркому лицо. Через плечо кавказ­ца было перекинуто теплое мягкое полотенце, и он весело угождал, зыркая на меня, темными глаз­ками.
-      Ты харашо выглядишь, Лаврентий, хотя про­вел медовую ночь!
Нарком молчал и казался строгим.
Тогда массажист вновь поймал мой взгляд. Руки его проворно тискали мягкую, с пучками во­лос, спину Берия. А по моему состоянию он, веро­ятно, пытался понять, что же произошло ночью?..
-       Девачка маладой, к культуре неприученный!
Нарком тоже покосился на меня.
"Боже, они еще говорят о культуре!" - подума­ла я, закрыв лицо ладонями, и, конечно, не сдер­жала слез.
-Мингрел тоже всегда должен быть молод! -отозвался неожиданно бодрым голосом Берия.
-Я тоже мингрел, но мне это не удается, -льстиво пожаловался массажист. Его звали Вано. Теперь он массировал наркому дряблую шею.
-Каждому свое! - согласился Лаврентий Пав­лович.
-Это еще в древнем Риме заметили.
-Люди живут на земле давно. Кто-то патри­ций, кто-то плебей. Так  распорядился  всевышний.
-Но у нас Бог - Верховный!
-Не возражаю! - косо улыбнулся нарком.
За разговором незаметно поднималось настро­ение Лаврентия Павловича. Обо мне собеседники как бы забыли или сделали вид, что меня нет. Ва­но помассировал руки Берия, катал их между сво­их ладоней, затем помял ноги выше колен и под коленями, протер мягким влажным полотенцем узкую разрумяненную спину и, забрав со спальной полки смятые, в пятнах крови простыни, достал новые, жестко накрахмаленные (все это проделал он быстро) и, кивнув на меня, осторожно спросил:
-Ей надо помыться?
-Не надо, - отозвался нарком.
Я поняла, что женщина ему больше не нужна.
За окнами по-прежнему мела поземка. Поезд шел медленно. Иногда стоял, пропуская вперед фронтовые эшелоны с техникой, с теплушками, набитыми пополнением - молодыми и не очень молодыми солдатами. На душе у меня стало тоск­ливо: почему я не попала на фронт? Я отчетливо понимала, что судьба моя висит на волоске. Имен­но тогда я дала себе зарок: если только Бог спа­сет меня от расправы, я сделаю все, чтобы люди узнали подлинную сущность наркома Лаврентия Берия.
Днем я задремала тревожным чутким сном, си­дя на заправленной полке, кутаясь голым телом в накинутое платье.
Очнулась опять от звона стаканов, от разгово­ров в соседнем купе. Сначала произносились тос­ты: "За отца родного, товарища Сталина! За Роди­ну! За Победу! За здоровье наркома..."
А потом Лаврентий Павлович (он заметно был во хмелю) сказал:
-       Где этот, русский парень из роты охраны, по­эт? Возьмите у старика Вано гитару и пусть он нам споет свои стихи.
Хрипловатая песня простуженного красноар­мейца наркому понравилась. Он захлопал в ладо­ши. Один куплет запомнился и мне:
Скачет Терек, как джигит -
На лихом коне,
Ты, кавказец, помоги
Разобраться мне.
Почему характер твой,
Как у Терека весной...
Красноармейцу налили стакан водки и выпро­водили за дверь.
Потом слышно было, как кто-то плясал лезгинку. Кто-то азартно подбадривал:
-      Асса! - и подсвистывал.
Потом, видимо, настроение у Лаврентия Павло­вича испортилось, потому что собутыльники вдруг затихли.
-      Хозяину плохо!
Пытались понять, отчего. Я с ужасом услыша­ла, как полковник Саркисов, поскрипывая сапога­ми, осторожно спросил:
-      Может, что-то веселое надумать с этой рус­ской девкой?
Нарком не ответил.
-      Не пора ли пустить ее по кругу? Я это заслу­жил первым.
Кто-то в угоду засмеялся, однако вновь стало тихо:
- Нет, Саркис, пока не будем пускать по кругу, - твердо сказал нарком. - Где мы еще в дороге найдем такую куколку?
- Не найдем! - согласился кто-то.
- Ну это, как хозяин, так и мы, - нашелся пол­ковник Саркисов. В голосе его было разочарование.
Постепенно шумное застолье в купе за стенкой угасло. По движению воздуха чувствовалось, что там проветривают помещение. А ближе к обеду пришел за мной толстый и старый парикмахер Ва­но и бесцеремонно, как ребенка, взял за руку.
-      Пойдем, - тихо произнес он. - Примешь душ, переоденешься...
Никогда не забуду эти минуты блаженства. Теплая, как парное молоко, вода придала силы. Я будто заново родилась. Толстый Вано порылся в шкафу. Там на крючках висело множество чьих-то платьев, сорочек с тесемочками. В ящиках было полно туфель, резиновых бот и другой женской обуви. И старик Вано нашел что-то подходящее: шелковую светлую сорочку и добротное платье -голубое с белым горошком.
- Вот это, пожалуй, будет как раз, - сказал он. И даже нашел однотонный поясок. И кожаные та­почки, тоже моего размера. Глазомер у Вано был отменный.
- Теперь нада тебя покормить, а то вон как жи­вот подвело, - кивнул он. - Начальство не догада­ется покормить. А сытый голодному не товарищ.
Он открыл ножом стеклянную баночку рыбных консервов и оторвал кусок белой мягкой лепешки. - Это лаваш. Ты никогда такой не ела.  И, погладив меня отечески по мокрым волосам, вдруг воскликнул:
-      Господи! Лишь бы дьявол не унес твою душу!
И растерянно засуетился, заваривая чай.
Я жадно ела консервы с лепешкой и запивала горячим сладким чаем. Конечно, торопилась, и на меня, наверное, смешно было смотреть. Но Вано, деликатно отвернувшись к окну, украдкой наблю­дал за мной и, вздыхая, покачивал головой.
-      Савсем дитя! - вырвалось у него. И снова за­грустил. Что-то этот добрый старый кавказец не­
договаривал. И еще... Откуда и почему в его шка­фу столько женского платья, обуви? Чья это
одежда? Кто носил ее?
Я понимала, что лучше ни о чем не спраши­вать. И не думать о том, что со мной будет. Нынешний день - мой, и слава Богу.
И все-таки я не утерпела, доверилась старому кавказцу. Вопрос даже самой показался несдер­жанным:
-Что это он, нарком, персидский шах, если у него столько жен? Тут одежда, а где люди?!
-Э-э! - замахал руками Вано. - Много в жизни лучше не знать, целей будешь. Мы маленькие лю­ди, наше дело смотреть на жизнь вот так!
И он глянул на меня сквозь пальцы.
Потом меня снова отвели в спальное купе, а за стенкой к вечеру опять началось застолье. Обмы­вались сводки Совинформбюро о зимнем наступ­лении под Москвой. "Как неожиданно Верховный собрал силы в кулак!" - восторгался полковник Саркисов. Нарком не был уверен, что успех удаст­ся развить. "Придется еще помучиться, чтобы по­ставить Гитлера на колени, - говорил он. - Но ини­циативу товарищ Сталин не должен упустить".
Вообще, в прогнозах Лаврентий Павлович был осторожен: немцы летом и осенью очень напугали все наше руководство. Затем Саркисов за что-то ругал товарища Мехлиса. А Берия уже смешивал кавказские и русские слова
-      Давайте выпьем, - надоедно лредлагал Сар­кисов. - За то, чтоб товарищ Мехлис всегда перед
Верховным был плахой, а мы топором.
Уже поздно вечером опять пришел невозмути­мый Вано, заглянул ко мне, набрал полных бутылок вина и понес их за стенку:
-Осталось только сухое вино.
-Райский напиток! - услышала я голос нарко­ма
Разговор пошел обо мне.
-      Панимаешь, Лаврентий... Эту русскую девочку кудесник создал. Что природе под силу и баль
шому мастеру не дано.
-Что ты хочешь сказать? - перебил нарком.
-У Лаврентия вкус есть, хачу сказать. Я такой стан не видел, а цвет глаз... Он же не просто галубой, а с фиолетовым оттенком ночи.
-Гляди-ка, он все увидел. Ай да старый Вано! -вмешался Саркисов. Но тут же осекся - нарком не поддержал шутки.
-Что ты хочешь сказать? - повторил он вопрос старику Вано.
-      Для девачки нада сделать исключение.
Зазвенела тишина. Запели на замороженных рельсах колеса - поезд делал разворот.
- Может и нада, - согласился Лаврентий Пав­лович.
Всю ночь он проспал в купе мертвецки пьяным сном. И только под утро вспомнил обо мне. Сдер­нул одеяло. И, как лысый бычок, долго рассматри­вал обтянутое сорочкой тело. Потом, шумно засо­пев, лег рядом...

ЖИВЫ БУДЕМ - НЕ УМРЕМ
На оцепленном охраной НКВД вокзале в Куй­бышеве нарком, уже одетый в зимнюю генеральскую форму, сказал Саркисову:
-Ты помнишь, где была квартира в прошлый приезд?
-Так точно!
-Вот там и оставь эту куколку. Продуктовые карточки ей пробей, спецпособие и срочную про­писку. Действуй от моего имени.
- Значит, "исключение"? - косо усмехнулся полковник,
-       Вано сказал - Лаврентий имеет вкус.
-Этот Вано всегда был фантазер.
- Тебе не кажется, что ты много говоришь? - строго покосился на него Лаврентий Павлович.
-      Так точно! Виноват, товарищ нарком! - вытя­нулся в струнку Саркисов.
Над городом висело низкое серое небо. На то­варной станции гулял резкий запах нефти. Цистерны с горючим чередовались с составами свежеспиленного соснового леса. Стратегический груз - на блиндажи, на мосты, на переправы. Окутываясь паром, то и дело гудели паровозы. Было морозно. И грузовые вагоны, и теплушки, из которых сорти­ровщики формировали новые составы, казалось, катились не по рельсам, а по битому стеклу. Такой был колючий звук, что пугались вороны. Чего только не поставляла железная дорога на фронт: и горючее, и металл, и строительные материалы. Из комфортабельных пассажирских стояли только оцепленные охраной наркомовские вагоны.
В черной легковой машине меня покатили вдоль путей, затем долго везли по расчищенной дороге. Снегу было столько, что казалось, по бо­кам сугробы метра по три и больше высотой. Сна­чала этой же машиной доставили в обком Лаврен­тия Павловича. В Куйбышеве еще находилась не­малая часть правительства, которое выехало сюда в конце прошлого года, когда немцы стояли под Москвой. Ходили тайные слухи, что здесь строи­лось какое-то оборонное сооружение лично для товарища Сталина. Но что это такое - никто не знал.
Из обкома полковник Саркисов заехал в комен­датуру города, и мы с шофером прождали его больше часа. И лишь потом меня повезли куда-то на окраину. Мимо бежали заполненные до отказа людьми старенькие трамваи. Краска на них потре­скалась и облупилась от морозов. На подножках висели подростки и в таких же стеганых фуфай­ках и ватных штанах женщины. Все в одинаковых серых шапках и потому не сразу определишь, кто какого пола. И еще народ казался низкорослым, худым - одежда на всех висела мешком. Смрадно пахло прокеросиненным дымом, который стелился по-над дорогой. Снег вдоль путей почти везде здесь был грязным и даже черным, должно быть, от угольной сажи и литейной пыли. Навстречу прошла колонна новеньких "ЗИС'ов с секретным грузом - кузова плотно обтянуты брезентом. Очень низко пронеслись друг за другом три звена ИЛов. Рев от моторов как бы падал с неба. Два раза у полковника Саркисова проверяли документы.
Я поняла, что тут военный тыл организован еще строже, чем в Свердловске. И люди так же готовят для фронта оборонную технику. И, навер­ное, у них такой же продолжительный, по двенадцать - четырнадцать часов, рабочий день и нет вы­ходных. И, конечно, так же трудно и голодно в го­роде, как и в Сибири. Рабочим людям везде и всег­да несладко живется. Но зачем тут нарком Берия? Неужели и в Куйбышеве что-то случилось, и беда будет оплачена чьей-то кровью?
На распечатанной от пломбы, нетопленной квартире в кирпичном двухэтажном доме полковник Саркисов оставил меня.
-      Лучше будет, если не высовывать нос за дверь, - сказал он мне, проверяя пломбы на окнах
и балконной двери.
Потом привезли в полуторке парикмахера-мас­сажиста Вано. Он же оказался и завхозом. С ним прикатил в красноармейской форме повар, тоже кавказец и тоже ростом, как и все - небольшой, не выше Лаврентия Павловича. Весь штат подобран будто по одной мерке. С полуторки стали сгру­жать в коробках и мешках продукты. Все озябли. Саркисов, растирая себе красный нос, сказал:
-      Русская зима совсем спятила с ума, даже уши вянут.
-И командовал: Нужно привести все в порядок. Подключить тепло и приготовить хороший обед. Нарком после нервной работы придет сюда отдыхать.
-А что тут случилось? - спросил наивно Вано.
-Много будешь знать - скоро состаришься! -ответил полковник.
-А все-таки? - заупрямился Вано. Солдатская шапка на голове сидела боком. Полушубок не схо­дился в талии и потому не застегивался.
-Сгубит тебя темперамент, Вано, - предупре­дил полковник Саркисов и почесал пальцем лоб. -Случилось то, чего не надо бы!
Он снял папаху, стряхнул с нее снег.
-      Диверсия на железке. Какие-то твари отвин­тили рельс. Паровоз и вагоны с рабочими завода
упали с насыпи...
-      Есть жертвы?
-А то нет!..
Полковник укатил на легковушке. А Вано раз­водным ключом подсоединил батареи к общей се­ти отопления, и они, потрескивая, начали напол­няться паром. Комнаты постепенно прогревались. Холодные окна сразу запотели, и я не поспевала протирать их полотенцем. К тому же затопил гол­ландку с плитой повар, натаскав откуда-то березо­вых дров. Я, подогрев воду, начала уборку вымы­ла полы, протерла пыль на мебели, на вещах. Красноармеец-повар подглядывал за мной из кух­ни темными кавказскими глазами, довольно улы­бался и торопливо чистил картошку, напевая что-то по-своему. На плите в большом чугунке и в кас­трюлях уже весело булькала вода и вкусно пахло говядиной с приправой...
Вскоре приехал с Саркисовым Лаврентий Пав­лович. Он был очень злой, с серым волчьим лицом. Губы дергались. Глаза остро сверкали через стекла пенсне. Лучше бы не попадаться ему на глаза. Он прошагал грязными сапогами и вытоптал вымытый мною пол, даже не заметив чистоту и уюта в комнатах. Где он нашел грязь и глину - на улице зима и такой мороз" - почему-то подумала я. А подчиненные и слуги в квартире словно набрали в рот воды. Даже полковник Саркисов молчал. Один Вано угодливо и проворно суетился возле наркома:
-Лаврентий, где так испачкался? - взялся он за сапоги. - Давай помоем! Пол чистый. Девочка на­вела порядок. Взгляд Берия потеплел:
-А-а, - глянул он на сапоги. - В бункер товари­ща Сталина ходил. Ни черта не готово! - закусил он губу, даже не заметив, что выдал сверх тайну.
Полковник Саркисов, насторожившись, смот­рел на него.
-       Обед подавать, Лаврентий? - спросил оконча­тельно осмелевший Вано. - У нас нынче азу.
Берия отрицательно и грустно помотал голо­вой.
-Нет.
И посмотрел на наручные немецкие часы. Одна бровь его поднялась.
-Верховный срочно вызвал в Москву. Зачем?! -озадаченно пожал он плечами. - Самолет уже го­товят на заводском аэродроме.
-А мы как? - спросил полковник Саркисов.
-Ты полетишь со мной. Команда поедет поез­дом.
Потом он глянул на меня.
-    Куколку, Вано, оставь тут. Так надо. Нарком опять посмотрел на часы и стал одеваться.
Вот так неожиданно прояснилась моя судьба, Я даже не знаю, кого за это благодарить. Уже через день я жила в наркомовской квартире одна, от не­привычки пугаясь тишины и просторов помещения.

"ЖЕНЩИНА НАРКОМА"

После отъезда наркома в дом прибыла охрана: два рослых красноармей­ца НКВД с нашивками на рукаве и майор Самсо­нов, по-видимому, из местных тыловых орга­нов. Лицо его не имело ни малейших признаков интеллекта, поросячьи глазки широко расставлены, брови и ресницы -белые. Алея румяными с мороза щеками и сняв шапку, как бы желая по­хвастаться молодой лы­синой с тремя волосинка­ми на макушке, он многозначительно произнес:
-Та-ак!..
И стал выделывать около меня петушиные круги, слегка подталки­вая меня плечом:
-Хэк!
И крутил удивленно го­ловой.
Только эти два слова и запомнились мне. Есте­ственно, майор сразу вы­звал подозрения у Вано и тот тихо сказал ему:
Слушай, дарагой "хэк! Эта женщина нар­кома. .. и можна постра­дать. Даже за адно слово. Ты понял меня?
Майор Самсонов исчез как-то    моментально, словно его прошиб по­нос. И с тех пор я не могу разобраться, кто же по званию старше - майор НКВД или парикмахер наркома?
Во второй половине дня опять произошло со­бытие большой важности.
Старик Вано куда-то ушел, кажется, на базар­ную толкучку. Ему нужны были    инструменты    для стрижки и бритья. Вернувшись, он при­нес немецкую бритву "Золинген" и запас­ные части для машинки, которой стригут волосы на голове. Мне он принес комнат­ные тапочки.
Лицо у Вано после городской прогулки было очень встревоженным.
Он посмотрел мне в глаза тоскливым болезненным взглядом и вынул что-то из кармана.
-Я по-русски читаю плохо. Только пе­чатный слово, - признался он. - А ты прочитай мне вот эту записку.
И подал смятый бумажный шарик.
Я расправила его и с трудом разобра­ла строчки. Они прыгали и наползали од­на на другую. Записка писалась, навер­ное, на весу или на чьей-то спине. И пи­савший торопился. Некоторые буквы бы­ли продавлены, слова плохо разборчивы, вероятно, от сырых пятен на листочке. "Отец,- писал кто-то. -Нарком тут, и ты, наверное, тут. Вытащи меня из подзем­ных работ. Может, у тебя получится? Ска­жи Лаврентию, буду молчать до гроба. Я же понимаю, бункер - это большая тайна. Если надо, буду немой. Слово мингрела! Жить охота, а мы тут все смертники".
Подписи на записке не было. Однако старик Вано от напряжения весь затряс­ся, вытер кулаком слезы.
- Наркому ни слова о записке! - прика­зал он. - Ты мне ничего не читала. Иначе
обоим будет плохо.
Я согласно кивнула.
"СЕАНС ОДНОВРЕМЕННОЙ ИГРЫ"
В Куйбышеве я жила уже неделю. Од­нако письмо матери мне отослать не раз­решили. С почты пришла пожилая жен­щина в форме и сказала:
- Никаких писем и никаких гостей, ты под домашним арестом, - и показала мне
служебное удостоверение.
Лишь через полтора месяца старший лейтенант НКВД привез мне из Свердлов­ска паспорт и трудовую книжку. На воп­рос: "Как там мама?" ни слова не отве­тил. Даже взглядом не удостоил. До слез было обидно: что за высокомерие! Хотя и сам нарком, Лаврентий Павлович, кото­рый спал со мной, ни разу не спросил даже, как меня зовут.
Я попыталась поступить на оборонный завод, который был поблизости, но мне отказали, хотя рабочих рук не хватало. Тогда я стала тайком ездить по утрам в тыловой госпиталь, расположенный в старинном здании в центре города. Про­падала там сутками, делала перевязки, убиралась в забитых битком палатах. И в конце концов меня официально зачисли­ли в штат. Никто никаких претензий к мо­ему оформлению на работу не имел.
Шли месяцы. Казалось, органы НКВД обо мне забыли. Дома никто не трево­жил,  ко мне никого не подселяли, хотя жила я довольно просторно, в двух ком­натах с отдельной кухней. Соседки по дому судачили:
- Раньше-то жилье пустовало, опеча­тывалось. Теперь туда уборщицу на­шли...
Такие разговоры меня устраивали.
Но однажды вдруг снова заявилась на­чальница почты со своим особым удосто­верением:
- До меня дошли слухи, что ты работаешь?. .
Однако теперь я была уже посмелей.
-  Вас кто прикрепил ко мне? - сердито спросила я. - Майор Самсонов?
-  Да, - призналась она.
-  Идите вы вместе с Самсоновым, зна­ете куда?! И чтобы духу вашего...

-   Хорошо, я доложу! - постращала она.
-   Доложите... Только назовите вашу фамилию? - Я достала из сумочки блок­нот и карандаш.
Начальница почты не ответила, но по­торопилась уйти. После этого я стала еще смелей, пальца в рот не клади. А. в гос­питале у меня появились тайные подруги, с которыми мы в свободные минуты пили морковный чай. Но о себе: кто я и зачем в Куйбышеве, конечно же, не рассказы­вала.
Лишь через четыре с половиной меся­ца за мной приехала в госпиталь знако­мая черная легковушка, в которой нахо­дился полковник Саркисов. Он заметно отъелся на тыловых харчах. Меня сняли с дежурства и повезли домой.
На квартире Лаврентия Павловича не было. Но черноглазый кавказец-повар уже приготовил обед. На плите дымился ароматный плов, бормотал в кастрюле жирный рассольник и густо пахло компо­том.
- Какой же у нас сегодня праздник? - спросила я. Мне хотелось увидеть стари­ка Вано. Я соскучилась только по нему, доброму и, скорее всего, несчастному, как и я, человеку. Но Вано не было. И мне никто не мог сказать, где он.
В дальней комнате, за проходным за­лом, где я все эти месяцы спала, сидела очень красивая светловолосая девушка лет двадцати. Лицо ее было курносым, с большими зеленоватыми глазами. Она заметно нервничала, ходила из угла в угол и хрустела пальцами рук.
-  Ты кто? - спросила она.
-  Катя Репнева, - ответила я как можно дружелюбнее.
- Ты здесь живешь?
-Да.
Она подошла к окну, глянула вниз. Там толпились красноармейцы охраны. Девушка заметно напряглась.
- А ты кто? - спросила я.
-  Я Вера Локоткова. С топливного за­вода. Не знаю, за что-то арестовали и привезли сюда.
Ничего, узнаешь! - горько улыбнулась я

Был какой-то тревожный день. Воен­ное лето сорок второго вообще выдалось трудным. Немцы ломились на Кавказ. Над Куйбышевом постоянно появлялись ночные самолеты-разведчики. Ходили слухи, что на топливном заводе какое-то ЧП, сгорела емкость с горючим. Однако не только по этой причине прибыл сюда нарком НКВД. Приезд, вероятно, был связан с окончанием строительства бун­кера для товарища Сталина.
Однако при всей своей занятости Лав­рентий Павлович не мог обойтись без женщин. У меня было нехорошее предчувствие. И мучил вопрос: зачем нас двое?
Лаврентий Павлович приехал вечером. Как обычно, с наркомом был полковник Саркисов.
-  Ну вот, - грустно сказала я. - Для нас наступил праздник.
-  Какой?! - испуганно спросила Вера, инстинктивно запахнув кофточку. - Что будет?
Я не ответила. Не хотелось говорить...
Естественно, за стол нас не пригласи­ли. У кавказцев не принято делить трапезу с женщинами. Тем более с наложница­ми. А нас, арестованных ни за что ни про что девчонок, Лаврентий Павлович и не считал за людей.
На этот раз пир был не долгим и не шумным. Напряженная обстановка на фронтах не позволяла расслабляться и крупным начальникам. На окнах светома­скировка, над заводами аэростаты за­граждения. И Лаврентий Павлович обре­ченным голосом протянул:
- Довоевались!
Затем разговор касался лишь работы НКВД. О нас, пленницах, никто не произ­нес ни слова.
-  Как топливный завод? - спросил нар­ком.
-  Шумит.
-  Все арестованные подписали призна­ние?. .

-  Нет, никак не выбьем, - отозвался один из майоров. - Этот начальник за­водской охраны - железный старик.
-  Как вы работаете! - Лаврентий Пав­лович зазвенел вилкой. - Нада бистрей, а вы церемонитесь...
За столом стало тихо.
-  Люди-то разные, товарищ нарком, -выдавил из себя тот же майор. - Все руки отбил об черепа. Зубов только с сотню выбил.
-  Ничего. Я тебя к награде представ­лю, - пообещал Берия. - А теперь хватит сидеть. Всем отдых.
Первым шумно поднялся из-за стола молчаливый в этот день полковник Сар­кисов.
-  Завтра явиться к восьми?
-  Да, будем искать этого беглеца из бункера, - сказал нарком и выругался. -Козлы, а не стража!
Снова стало тихо.
- Приятного отдыха, Лаврентий! - по­желал полковник Саркисов.
Нарком не спешил. Накинув китель, проводил гостей и, вероятно, проверил часовых. Вернувшись, запер дверь на задвижку.
-  Иди сюда! - резко позвал он.
-  Вы кого, меня ? - выскочила я в про­сторную кухню.
-  Да, - сказал он. - Сними с меня са­поги.
Я, наверное, сильно потянула и чуть не стащила наркома со стула. Он недо­вольно выругался на своем языке, под­ставил другую ногу. Прошагал в спаль­ную комнату в тонких вязаных белых нос­ках. На ходу снял китель, повесил при­вычным движением на вешалку. И бесце­ремонно стал расстегивать галифе. Мы обе, Вера и я, широко раскрытыми гла­зами смотрели на него.
- Чего ждете? Раздевайтесь! _ прика­зал он. - И готовьте постели.
Кроватей было две, и я как-то неволь­но глянула на них. И спросила:
-  Зачем же обеим раздеваться?!
-  Значит, вас двое? - притворно уди­вился Лаврентий Павлович. Ай, какая но­вость! Их двое!
Он вяло улыбнулся.
- Я не буду раздеваться! - сказала Ве­ра. Хоть убейте!..
Убить можно, - нарком снял пенсне, протер стекла майкой и, посадив оптику обратно на нос, нацелил взгляд на Веру.
-  Кто тут не хочет раздеваться? - стро­го спросил он и вдруг начал смеяться. Громко и как-то неестественно. Потом, все так же хохоча, начал приседать, хло­пая ладонями о колени и крутить голо­вой.
-  Ой, держите меня, я же упаду!
Мне стало страшно, и я быстро сказа­ла:
-  Раздевайся, Вера, иного пути нет.
-  Она права, - показал на меня паль­цем Лаврентий Павлович.
-  Я не хочу! - продолжала сопротив­ляться Вера.
- А тебя кто спрасил?! – Лаврентий Павлович вдруг перестал смеяться. Эта перемена не предвещала ничего хороше­го. - Ишь, цаца из Кутаиси!
Что означала эта фраза, мы не поня­ли, но Вера решила не испытывать судь­бу и нехотя сняла кофточку, потом блуз­ку. Черная юбка туго шла в бедрах, и Лаврентий Павлович похлопал ее по за­ду. Вера машинально ударила его по ру­ке.
- Ого! - удивился нарком. - Меня ни­кто никогда не бил! - поднял он указательный палец. - Лишь аднажды в детстве Серго Асхи расквасил мне нос. Тридцать два года спустя я нашел Серго Асхи, учителя школы. Мои люди поставили его к стенке. Я гаварю, извинись Сер­го, и я отпущу тебя. Но он, падлец, так и не извинился.
Он почти ласково посмотрел на Веру, полураздетую, застывшую в оцепенении:
- Слушай, снимай штанишки, не стес­няйся!
Вера посмотрела на меня, уже сидев­шую голой в постели, готовую ко всему и, покраснев до ушей, предстала перед маленьким наркомом в первозданном ви­де.
-  Вот так, - довольно сказал он. - А то упрямишься. Великие балерины считали за честь переспать со мной. И я им делал "нартюрморд", как маладой.
-  Они же боялись! - отозвалась Вера.
-  Конечна, боялись. Все боятся, но ло­жатся...
И вдруг Вера бухнулась перед ним на колени.
- Пожалейте! Мне так страшно. Очень прошу вас!..
-  Канечна, пожалею. Зачем стоишь?
Ложись, жалеть буду...
...Он терзал ее долго, с остервенени­ем. Закрыв ладонями глаза, Вера стона­ла и кусала себе губы.
Это Лаврентию Павловичу не понрави­лось.
- Ты что ноешь? Тебя режут? - обидел­ся он. - Ей приятное делают, а она ойка­ет! ..
Вера отвернула лицо к стене и затих­ла. Будто ее не стало. А нарком, каза­лось, сошел с ума.
Я словно потеряла рассудок. У циниз­ма нет границ - это понятно. Но наблю­дать подобную сцену оказалось еще трудней, чем быть наложницей. Я взмок­ла вся, издергалась, сердце готово было выпрыгнуть из груди.
-  Может, погасить свет? - предложила я.
-  Не нада! - горячо отозвался Лаврен­тий Павлович. - Я хочу видеть ваши гла­за, ваши слезы. Ишь, обиженные, ко-ко-ко! Для чего же вы тагда есть? Кто-то должен вас топтать.
Он еще что-то ворчал, прихватив трусы и удалившись на кухню
-  Боже мой... Боже мой... – стонала Вера. И каталась по постели, завернув­шись в простыню. Я ей сочувствовала: и по мне когда-то проехали трактором. И слезы сопереживания бежали по моему лицу.
А потом и мне досталось "по первое число". Хотя, надо признаться, было по­легче, чем в поезде. Душу он мне уже развратил и, казалось, теперь все равно, что со мной происходит. И я даже пыта­лась ему угодить ... чтобы скорей отстал.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ВАНО
Вскоре прикатили с железнодорожной станции на полуторке Вано и молодень­кий повар-кавказец. Кажется, его звали Гиви. Привезли мешки с картошкой и крупами и коробки с консервами и при­правами.
И еще заклеенный прозрачной бумагой портрет Сталина.
Весь груз моментально перетаскали наверх, в квартиру.
И я, конечно, очень обрадовалась встрече со стариком Вано, хотя поначалу не сразу его узнала. Личный парикмахер наркома ужасно похудел. Живот ему буд­то кто обтесал, а лицо стало дряблым и серым.
-  Ну как жива-здорова, девачка? - об­нял он меня.
-  Пока жива...
-  А Вано, видишь, совсем другой стал, совсем палавина от Вано осталась.
-  Жизнь не всегда мед, - согласилась я, с грустью глядя на старика.
Повар тут же принялся за дело - рабо­ты у него всегда выше головы, и разгово­ры разводить некогда. Его привозили, чтобы приготовить вкусный обед, потом выпроваживали. У каждого своя роль. По виду старика Вано я поняла, что он хочет мне что-то сообщить. И потому схитрила:
-  У нас кончились дрова, - сказала я. -Вано, пойдемте в сарай или вы устали?..
-  Зачем устал! Нада, так нада, - обрадовано поднялся он со стула и заторо­пился за мной вниз по лестнице.
И вот мы сидим на березовых плашках и, посматривая на распахнутую дверь са­рая, в которой видны красноармейцы ох­раны, беседуем.
-  Помнишь то письмо, бумажный ша­рик, - заторопился Вано.
-  Конечно, - киваю я, набирая на руку колотые поленья.
-  Так вот... Лаврентий мне отказал. Гаварит, если Верховный узнает, что мы нарушили государственную тайну, зна­ешь, что будет? Как не знать! - вытер мокрые глаза Вано. - Но сын есть сын!..
Растревоженное состояние его переда­лось мне. Я роняю из рук поленья и на­бираю их вновь.
-  Хоть знаешь что о сыне?
-  Недавна узнал... Вывели всех зэков еще зимой на лед. Заранее приготовили длинную прорубь. И сначала рабочих, пряма в фуфайках, в стеганых штанах -живых под лед. Потом охрану. Чтоб ника­ких следов, никаких разговоров про бун­кер. Исполнитель - какой-то майор Сам­сонов из НКВД. Вчера полковник Саркисов расстрелял его. Чтоб никаких следов, - повторил помешанным голосом Вано.
С минуту он сидел неподвижно. Затем взял у меня из рук поленья.
-Все-таки убежал кто-то из охраны. Из памошников майора Самсонова. Теперь его ищут.
Это я уже слышала из разговоров нар­кома со своей командой. И потому пове­рила Вано, каждому его слову.
Он неторопливо нес дрова по лестнице и дважды сильно покачнулся.
- Что ж, нада жить дальше, - сказал он тихо. - Увлеклись мы. Охранники вон подозрительно смотрят.
- Пусть смотрят, - равнодушно отозва­лась я.
И тоже несла поленья, забыв замкнуть на задвижку дверь сарая. Ветер уже ба­ловался ею, и ржавые петли поскрипыва­ли.
ЖЕРТВА МИНОТАВРА
Как-то раз в течение тех трех дней, по­ка нарком находился в Куйбышеве, мы опять остались с Верой в квартире на ка­кое-то время одни. Я пошла в магазин отоварить хлебные карточки. Мне такие отлучки разрешались. Казенных продук­тов, конечно, хватало, но не пропадать же трехсотграммовому иждивенческому пайку. Без московских гостей я жила не очень-то сытно. Если бы не помогал тай­ными подачками старик Вано, вообще, наверное, сложно было бы выжить. Воен­ное время на Волге было страшным и го­лодным. Но одно ценное преимущество есть у женщин - они мало едят. Поклюют, как курочки, и ладно.
Вернувшись, я, к удивлению своему, обнаружила, что охраны нет, квартира на замке. Значит, нарком со своей свитой укатил в Москву. Но куда же делась Вера Локоткова? Я открыла квартиру личным ключом, который всегда носила при се­бе, походила по комнатам: ни записки, ни какого намека о том, что тут случи­лось. Я подумала, что сбежать Вера не могла. Скорей всего, отдал ее Лаврентий Павлович, как многих, "по кругу".
От нашего здания спускалась к реке Самарке ухоженная аллея. Вероятно, до войны она была любимым местом отдыха местных жителей. По слухам, народ со­бирался здесь в воскресные летние дни семьями. Под березами серели брошен­ные, давно не крашенные беседки и ска­мейки, еще не разрушенные окончатель­но песочные городки. Этим летом берез­ки и клены уже успели зарасти бурьяном. Выходные дни в военном тылу давно от­менили. И аллея казалась безлюдной. Лишь изредка искали там первые летние грибы одинокие голодные старухи, кото­рые по ветхости своей не могли работать ни на заводе, ни в подсобных хозяйст­вах. Чего только они не ели в войну и чем не перебивались - и разные травы, и ко­решки сусака - из него получалась дикая, каша, из крапивы варили витаминные щи. Бабка Авдотья, что жила в тесной ка­морке на первом этаже, неделю назад получила похоронку на внука и не знала, куда себя деть. Вернувшись с аллеи, она несдержанно шумела:
- Что творится у нас, бабы! Военные из НКВД затащили девку в черную легковушку и дерут по очереди, что кобели. Она орет, сердешная, а энтим тыловым бандюгам хоть бы хны.
Бабка поставила на крыльцо пустую плетеную кошелку, стащила с седой го­ловы платок.
- Вот защитнички, мать их в душу! Ни
креста на них, ни совести. Надо в комен­датуру заявить, может, поймают кого...
Сбежался народ, в основном женщины и детвора. Мальчишки, что повзрослей, мелькая босыми ногами, помчались смотреть, что за представление там, в аллее. Вернувшись вскоре, доложили:
- Уехали! И девку, увезли! Она тока в кофточке, а юбки нет. На лице кровь. Губы разбиты.
Мальчонка помоложе стращал:
- Один военный с усами кричит – кышь отсюда, мелюзга! И наган достал. Тут уж
давай Бог ноги...
Я не помню, как оказалась в дровяном сарае. Заперлась на крючок. Тело все тряслось, как в лихорадке. Перед глаза­ми радужные круги. Теперь-то, конечно, я поняла, куда делась Вера Локоткова. И, упав на колени, стала креститься на до­щатую дверь:
- Господи, помоги, избавь от лютого надругательства, лучше убей сразу.
Таким было мое потрясение.
Молитва не помогла. Я нашла в углу тонкую грязную веревку. Расправила ее, сделала петлю, и, шаря глазами по стро­пилам, нашла перекладину, за которую привязала другой конец веревки.
Теперь не застанут меня врасплох. Ес­ли начнут искать, успею уйти от них на­всегда.
Я просидела в сарае до утра...
... Команда наркома так и не появи­лась. Вероятно, Лаврентий Павлович, как всегда, неожиданно укатил в Москву и забрал всех слуг с собой. Но пропала куда-то бабка Авдотья. Никто ее с того вечера, когда она шумела во дворе, не видел. И я только пожимала плечами: ко­му старуха-то понадобилась? Незапертая ее каморка с неделю пустовала. Затем пришел местный участковый с начальни­цей ЖКО, и комнатка была опечатана. А через день уже обитали в ней новые жильцы: какой-то одноногий инвалид в застиранной гимнастерке с тихой женуш­кой.
Я никак не могла оправиться от стра­ха. "Как просто и бесследно уходят лю­ди, - растерянно думала я. - И никому до этого нет дела. Все-таки меня не остав­ляла надежда: может, Веру подобрали и отвезли в какую-нибудь ближайшую за­водскую клинику? Я обошла несколько та­ких лечебниц, но нигде никто не видел белокурую девушку. Одиночество и бес­покойство души терзали меня. Я не могла спать, без причины плакала. И, конечно же, отправилась в госпиталь. Однако на работе меня не восстановили. С нарко­мом НКВД связываться никто не хотел. Начальник госпиталя, пожилая женщина в полковничьем мундире и накинутом на плечи халате, почти никогда не расстава­лась с папироской. Поморщив лоб, она посмотрела на меня и коротко сказала:
- Не могу, голубушка!
И полюбопытствовала, сунув папиросу в пепельницу:
-   Вы что, родственница Лаврентию Павловичу?
-   Да, вроде этого, - отозвалась я с иронией.
Возвращалась из госпиталя унижен­ная, разбитая, словно в полубреду. "За­чем такая жизнь! Мое позорное положе­ние никогда не кончится, а если все-таки оборвется, то, наверное, как у Веры. И никто не узнает, куда я денусь".
Я так задумалась, что проехала до ко­нечной остановки трамвая. Тут, у рельсо­вого кольца собралось много людей, в основном детворы и пожилых женщин. Меня привлек их общий разговор:
- На Самарке, на отмели, женщину на­шли. Полуголую, только в кофточке. Вро­де молодая, светловолосая... Убитая вы­стрелом в затылок...
-    Почему вы решили, что убитая, -спросил какой-то интеллигентный стари­чок.
-    Так целый пучок волос на затылке выгорел. Я - фронтовичка. Знаю, когда это бывает... - Коренастая женщина опи­ралась на посошок и заметно хромала.
Меня как ветром сдуло с остановки. Не помня себя, кинулась по чахлому тут ле­сочку к реке. На берегу еще не разо­шлась толпа. Люди подходили к самой воде, где торчали зеленые камыши, и на что-то смотрели. Затем отходили. Участ­ковый, уже знакомый мне пожилой муж­чина, который опечатывал квартиру баб­ки Авдотьи, спрашивал подходивших лю­дей:
 Может, опознает кто погибшую?! Ни документов, ни одежды... Откуда только она тут взялась?!
Я приблизилась к мокрому распла­станному телу. И едва не упала. Люди подхватили меня, усадили на выброшен­ную рекой лесину. Конечно же, я сразу узнала Веру, но сказать об этом - значит подписать себе смертный приговор. Стиснув зубы, я молчала, не в силах, ни­чем помочь своей случайной подружке...
ПОКУШЕНИЕ
После войны началось что-то неверо­ятное. Беспощадно снимали с должно­стей заслуженных людей - директоров за­водов. А ведь многие из них спасли стра­ну,  создавая в тяжелейших условиях оружие Победы: легендарный танк Т-34, зна­менитую "Катюшу" и штурмовик Ил-2, ро­дина которого - город Куйбышев. Дошла очередь и до директора подшипникового завода. На этом предприятии я работала последние три года. Мне было искренне жаль его. Он исчез так же тихо и бес­следно, как исчезали многие в то смутное время...
Единственным гостем в квартире, где я жила как пленница, был портрет това­рища Сталина,   который я то вешала на стену, как икону, то убирала в чехол. Я не знала, как поступить: портрет вождя привезли еще в сорок втором старик Вано с поваром Гиви и оставили в углу. Я пыталась угадать, где же место великого человека теперь? В нашей стране всегда было сложно с разгадками. Сегодня че­ловек "на коне", а завтра - "враг наро­да". В местных газетах и по радио скло­няли имя еще одного директора - авиа­ционного завода Михаила Сергеевича Жезлова, Героя Соцтруда - и ему был предопределен тяжкий путь в неизвест­ность.
В народе бытовало мнение: у товари­ща Сталина вырос большой зуб на дирек­торов-евреев. Истинных причин репрес­сий никто не знал. Вероятно, для того, чтобы придать репрессиям видимость за­конности и как-то документально под­твердить обвинение целой группе врагов народа, в Куйбышев опять прикатил Бе­рия. О бункере уже не было никаких раз­говоров, словно о нем забыли. Пришла Победа. Убежище товарищу Сталину не понадобилось. И напрасными оказались средства, потраченные на подземное ве­ликолепие, напрасно были казнены сотни безвестных строителей.
С наркомом прибыл полковник Саркисов и еще какой-то довольно молодой полковник, которого я видела впервые. Новая форма с генеральскими погонами делала Лаврентия Павловича неузнавае­мым. Он казался даже выше ростом и свежей лицом: исчезли мешки под глаза­ми и желтизна щек. Усов тоже не было!..
-  Что-то ты постарела, - сказал он, ог­лядев меня с ног до головы. - Опять ра­ботаешь?!
-  А чем жить? - отозвалась я.
-  Я пособие назначил, - напомнил он.

-   Я от него отказалась еще в сорок втором. Руки есть, ноги есть, зачем по­собие?
-   Ну и зря, - сказал он. И вниматель­но, с подозрением посмотрел на меня. -Учти, я старух не жалую....
Мне сразу стало не по себе.
"Пустит по кругу... и конец!" - поду­мала я.
Лицо мое, наверное, побледнело, и Лаврентий Павлович не стал добивать мои надежды на завтрашний день. Одна­ко времени на канитель со мной у нарко­ма тоже не оказалось. Он вскоре уехал по делам в управление области и пробыл там до позднего вечера. А ближе к ночи на него было совершено покушение.
Когда легковушка катила к Машстрою мимо заросшего лесом оврага, кто-то выстрелил в заднее стекло. Грузовик с охраной обычно следовал в некотором отдалении, этот фактор был использо­ван. Из машины даже видели промельк­нувший за кустами под мост "Харлей", но не слышали выстрела и не придали мото­циклу никакого значения. Тем более, до­роги в овражек для автомобиля не было, и это покушавшиеся тоже учли. Пуля их все-таки нашла Лаврентия Павловича. Он всегда таился на заднем сиденье, и вот -касательное ранение: ему поцарапало сверху ухо и задело висок. Снайпер ошибся на сантиметр.
Окровавленный и злой, Берия готов был выпрыгнуть из ботинок и, сверкая белками глаз, орал на охрану:
- За что кормлю вас, олухи! Никакой бдительности! Это должно было случиться!..
Я смазала ему царапины на виске и ухе йодом и залепила марлевые тампон­чики лейкопластырем. Он продолжал рвать и метать. Столкнул с подоконника горшок с цветами. Затем вышел на бал­кон и, хищно пригнувшись, смотрел в те­мень. Я молча собрала веником на под­нос землю и глиняные черепки и протер­ла пол мокрой тряпкой. Полковник Саркисов с подозрением следил за мной.
 Кто это мог быть? - спросил Лаврен­тий Павлович, вернувшись с балкона. -Он знал путь следования и мое место в машине.
Полковник Саркисов лишь- пожал пле­чами.   ,
-  Такого хамства не было, Лаврентий. Была война, но был порядок...
-  Мне уйти? - спросила я. - У вас раз­говор.
-  Нет, - отозвался нарком.
Затем Лаврентий Павлович несколько успокоился.
- Пусть стрелок думает, что промахнулся. Мы ничего не видели, не слыша­ли, выстрела не заметили...
Однако гонял охрану:
- Искать, искать! Землю рыть, если нада!
Весь придорожный лесной массив был обшарен. Из городской комендатуры привезли несколько собак, немецких ов­чарок. Ни одна из них не взяла след. Ночь выдалась безлунной, темной. А по­том, словно нарочно, пошел проливной дождь.
Лаврентий Павлович никак не мог ути­хомириться, и все боялись его.
Всю ночь он колотился. Оставшись со мной, заперся и захлопнул балконную дверь. Погасив свет, долго смотрел в ок­но. Потом разволновался:
- Никому не верю... Все прохвосты! - кричал он.
Я спала отдельно, на другой кровати, и он неоднократно подкрадывался и ста­скивал одеяло.
-  Что там гудит? - спрашивал он.
-  Это на заводе.
- Там всегда гудит?
-Да.
В такой панике я его еще не видела.
Лишь под утро, когда начало светать, он приказал мне раздеться. Но, как ока­залось, это было ни к чему. Лишь изму­солил меня всю. Я поняла: Лаврентий Павлович так же, как и я, постарел, износился и ослаб. Не в порядке у него бы­ло и с нервами. Вероятно, наркома не на шутку испугала попытка покушения.
Завернувшись до пояса полотенцем, он раздраженно ходил по квартире, хло­пал дверьми и требовал от меня маслин.
- Где же я возьму, Лаврентий Павло­вич, - мирно отозвалась я, а в глазах по­чему-то стояла Вера в одной блузке, без юбки, и я никак не могла избавиться от этого видения.
Затем нарком вышел на балкон и по­звал:
- Саркис, где ты?..
Полковник Саркисов, тоже напуганный стрельбой по наркому, спал в легковой машине. Он тяжело поднялся на второй этаж и, козырнув, справился:
-  Разрешите доложить, товарищ нар­ком?.. Стекло на машине заменили, пу­левое отверстие заделали...
-  Я не то, Саркис... Панимаешь, по­моги мне, что-то расклеился Лаврентий, - сказал о себе Берия. И кивнул на меня.
Жутким моим снам не суждено было кончиться. Полковник Саркисов торопли­во раздевался, нервно бормоча:
-Давно я... мечтал... об этом... .
С животной страстью набросился он на меня, вцепившись потными, липкими ру­ками в голые плечи. Но в самый горячий момент Лаврентий Павлович осадил его.
-   Довольно. Астанавись! Теперь я сам... Ты, кажется, раздразнил меня.
Утром я поняла: нарком ко мне охла­дел и сегодня же отдаст на круг, а потом придется разделить участь Веры Локотковой. Убираясь привычно в комнатах, я как бы спотыкалась о ее слова: "Свиде­телей этот упырь не оставит".
Каждая клеточка моего мозга работала в одном ключе. Что делать? Как бежать? Да и возможно ли это? Я слишком много видела и столько лет знала эту команду. И тут я вспомнила спрятанную в сарае веревку. Это единственный шанс. Как мне туда незаметно выбраться? Слезы душили меня, к горлу подкатывал горя­чий ком. Надо найти в себе силы! Надо уйти из этого грязного мира.
Повар Гиви и полковник Саркисов сле­дили за мной волчьими глазами и, конеч­но, ждали решения наркома. Только вот непонятно было, почему Лаврентий Пав­лович тянул с моей казнью? Глаза его бы­ли отрешенны, ухо и правое веко опухли. Никто не мог знать, на кого обрушится в любую минуту его гнев. Дело заметно шло к взрыву. Вот он постоял на балко­не, потом вошел в комнату и увидел пор­трет товарища Сталина в прозрачном чех­ле. И сразу взвинтился:
- Что это значит? Кто мне объяснит?!
Из кухни выскочил Гиви.   Узкое лицо его было бледным.
-   Это Вано принес еще в сорок вто­ром. Вы приказали доставить из поезда.
-   Помню! - заорал Берия. - Это нужно было повесить в бункере, в моем кабинете.
Гиви почти прошептал:
-    Но оттуда бы Вано не вернулся... Нарком подошел к повару и в упор посмотрел на него:
- Это ты сам придумал или вместе с Вано?
Лицо Гиви из бледного стало огнен­ным.
- Умники-самаучки... Перехитрили са­мих себя! - угрюмо сказал Лаврентий
Павлович. - Посчитали - нарком истукан. Ни о чем не думает, только командует. А
я хотел, чтобы Вано увидел сына! Там, в последний раз...
Он грустно вздохнул, расстегнув полы кителя.
Этим поступком Лаврентий Павлович потряс меня, хотя я и была очень встре­вожена. И даже черствый душой полков­ник Саркисов, казалось, удивился: уж чего-чего, а такого человечного поступка никто от наркома не ожидал. И потому большие, навыкате глаза Саркисова вдруг часто заморгали, и он долго смот­рел на портрет вождя.
Берия зашагал прочь от портрета.
ПОДАРОК ЦЕНОЮ В ЖИЗНЬ
Ближе к полудню, когда нарком уже дважды успел дать разгон поисковой группе, прикатил на полуторке старик Ва­но. Он привез продукты и в двух плете­ных корзинах бутылки с вином. Голова Вано сильно побелела, и вообще он вы­глядел усталым и был небрит. Сгружая из кузова товар, он кого-то искал глазами на балконе и в окнах. Мне показалось, что меня.
-  Доброе утро! - поприветствовал он всех. И сразу почувствовал напряженную обстановку.
-  Что-то случилось?..
- Да, - сказал полковник Саркисов.
Нарком вышел на балкон и хмуро потрогал наклейку на виске.  Я выглянула из-за его плеча. Вано, встретившись, наконец, со мной глазами, повеселел.
-  Лаврентий, я маленький человек... Не имею права задавать лишние вопро­сы. Но что стряслось? - поднявшись в квартиру, переспросил он.
-  Что стряслось?! Не видишь?! - как бы пожаловался нарком.
-  Вижу. Но кто?..
-  Ищет охрана, кто. Найдет. А ты, если приехал, садись к столу.
Вано спокойненько выпил стакан чая и посмотрел на меня.
-  Я хорошо служил тебе, Лаврентий?- спросил он.
-  Да, - кивнул нарком. Помятое лицо его занемело и насторожилось. Он пы­тался уловить ход мысли своего верного "прислуги за все".
-  Ты мингрел и я мингрел.
-  Это так.
-  Ты помнишь, я просил - верни сына? Ты сказал - не могу. Любую просьбу обе­щал выполнить, но после войны.
-  Помню.
-  Война кончилась...
-  Это так, Вано.
-  Ты можешь мне подарить ее? - кив­нул он на меня.
Все от удивления разинули рты. Пол­ковник Саркисов даже встал со стула. Я вообще словно окаменела от неожидан­ности.
-  Ты харашо подумал, Вано? - помол­чав, спросил нарком.
-  Харашо, Лаврентий.
-  Вот уж никогда не знаешь, что хочет мингрел! - помотал головой Лаврентий Павлович. И вяло засмеялся.
-  А зачем тебе нужна жена? Ты стар, -Лаврентий Павлович продолжал маши­нально улыбаться. И как-то озадаченно изучал Вано. Дерзость старика, видно, пришлась ему по душе.
-  Есть мингрельская пословица: жен­щина нужна всем.
-  Это так! - согласился Берия. – Ты вовремя пришел, и твоя чаша весов перетянула.
От нервного  напряжения  Вано стало жарко, он снял заношенный китель и, повесив его на балконе, опять спросил:
- Ты отпустишь меня в отставку?
Нарком подумал и сказал:
-Да.
-  Теперь мирное время, и старикам можно отдохнуть, - вытер лицо ладонью Вано. И, выйдя на балкон, сел там на стуле, глядя в мое измученное лицо.
-  Не совсем мирное, Вано. Как ви­дишь, я пострадал, - сказал задумчиво нарком. И тронул пальцами заклейку.
-  Вижу, - кивнул Вано. - Противникам твоим не паздаровится.
Нарком нахмурился. Лицо его поблед­нело. Лимит терпения моего был исчер­пан, но я терпела свыше лимита. Мне не давали права голоса. За меня, как за до­машнюю скотину, принимали решение солидные мужчины - руководитель стра­ны и его слуга. О чем тут было вести речь?! Судьба моя висела на волоске.
-  Кто примет у меня спецвагон? - спро­сил Вано.       
-  Никто, - сказал нарком. - Я тебе ве­рю.
-  Людям верь, но проверь, - поднял лохматую бровь Вано.
-  Ты на что намекаешь?!
-  Я не намекаю, это мингрельская по­словица.
-  Ничего. На этот раз можно доверить­ся. Забирай, что хочешь в приданное, и уводи эту куколку.
-  Я бы не стал отдавать, - сказал пол­ковник Саркисов.
-  И мне жаль, но Вано заслужил, - по­жал тонкими плечами Лаврентий Павло­вич. - Нас товарищ Сталин награждал за работу, а Вано ничего не получал...

Журнал «Милиция», декабрь 1992 г.

Музей Санкт-Петербургской полиции

            1900 год - последний год XIX века, вызвал в Санкт-Петер­бурге всплеск выставок, ярма­рок, благотворительных вече­ров.
Средь блеска и суеты как-то неза­метно прошло открытие музея Санкт-Петербургской, в то время - столич­ной - полиции.
Инициатором его создания был градоначальник столицы Российской империи генерал-лейтенант Николай Васильевич Кляйгельс. Всеми рабо­тами по созданию музея руководил полковник В. Ф.Галле.
Сначала музей находился в здании
Александро-Невской части, а в 1905 году, уже после событий 9 января, был переведен в дом на Офицерской улице. В том же году музей был пе­редан в полное ведение начальника Санкт-Петербургской сыскной пол­иции В.Г.Филиппова.
Экспозиция музея позволяла уз­нать историю возникновения, созда­ния и развития полицейской службы в России от Петра I до Николая II.
Здесь размещалась уникальная коллекция полицейских мундиров. Стены украшали живописные портре­ты и фотографии министров внутрен­них дел, руководителей и организа­торов служб полиции, первых рус­ских сыщиков и героев-городовых, отличившихся при исполнении слу­жебного долга.
Было здесь и оружие полиции: ду­бинки, алебарды, пики, Шашки, сабли, многочисленные пистолеты от кремневых до знаменитого нагана, который многие годы служил и на­шей милиции.
Привлекали внимание посетителей и большие витрины с разнообразны­ми орудиями преступлений: много­численные ножи, кистени, кастеты, револьверы и ружья, бритвы. Музей располагал богатейшей, просто-таки уникальной, коллекцией воровского инструмента: от обычной воровской "фомки" до великолепно выполненных наборов отмычек и ключей.
Европейская слава русских взлом­щиков сейфов (шниферов) долетела и до залов музея. Здесь был собран ши­рокий ассортимент "шниферского" ин­струмента.
В коллекции имелась и масса все­возможных фальшивок: поддельные паспорта и векселя, ювелирные изде­лия "под золото", стекляшки под "изумруды" и "бриллианты", которые сбывали мошенники-фармазоны, кар­ты, которыми пользовались шулера.
Среди криминалистической техники тех лет ведущее место занимали фо­тоаппараты. К началу XX века русские судебные фотографы имели мировую славу и их снимки неоднократно пол­учали главные премии на всевозмож­ных конкурсах.
Музей     являлся     учебной     базой Санкт-Петербургской полиции.  Кроме того, посещение музея входило в про-, грамму обучения студентов юридиче­ского факультета университета.
Интересно и то, что в музее работа­ли высококвалифицированные сыщи­ки. Круг их обязанностей был доволь­но широким. Они регулярно обновляли экспозицию, принимали непосредст­венное участие в организации и про­ведении занятий по профессиональ­ной подготовке.
Гордостью музея были 27 больших альбомов с фотографиями преступни­ков. Вся эта публика, хотя бы раз по­павшая в поле зрения полиции, фик­сировалась в альбомах со всеми дан­ными. И это во многом облегчало ра­боту по раскрытию преступлений. Та­кими альбомами наши сотрудники пользуются и сегодня.
Слава о музее Санкт-Петербургской сыскной полиции прошла по всей Рос­сии и Европе. В градоначальстве Санкт-Петербурга имелось специаль­ное отделение, ведавшее связями с иностранными полициями, и когда за­морские коллеги приезжали в столицу, их первым делом вели в музей, и от­зывы были, как правило, самые вос­торженные. Вскоре такие музеи стали создаваться и в других городах Евро­пы.
К сожалению, в ходе Февральской, а затем и Октябрьской революции, большая часть имущества и экспона­тов была утрачена.
Р.ЛЮВВИН.


ПЛЕТКА    ФЕМИДЫ
ИЗ ИСТОРИИ ТЕЛЕСНЫХ НАКАЗАНИИ НА РУСИ
 В старину русское пра­восудие знало два вида телесных наказаний: на­казания членовредительные и наказания болез­ненные,        причинявшие тяжкую физическую боль.
Из членовредительных наказаний применялось отсечение пальцев или руки, отрезание носа и языка, ослепление, отсе­чение ушей. Последняя кара была заменена выре­занием ноздрей и клейме­нием. Уложение 1649 г. грозило отсечением носа уличенному третий раз в курении табака. Такие на­казания не отличались от западноевропейских. В XVIII веке за государст­венные преступления там приговаривали к ослепле­нию. В XVIII веке отре­зали язык за ересь, за ругательство в церкви или за распространение слу­хов, например, о том, что государь будто бы побил в церкви генеральскую жену.
Секли и резали — как придется. Руки отсекали то
по запястье, то поперек ладони. До какого места отсекали ноги — не изве­стно. Язык отрезали обык­новенно не весь, а частич­но. Нередко бывали слу­чаи, когда люди с урезан­ными языками снова на­чинали говорить, тогда им язык резали вторично. Отсеченные члены иногда прибивались на стенах или на деревьях.
Членовредительные на­казания начинают отми­рать примерно с середи­ны XVIII века, а законо­дательно все пытки были отменены в 1801 году. Указ царя Александра I гласил: «Чтобы само на­звание пытки, стыд и укоризну человечеству на­носящее, изглажено было навсегда из памяти народ­ной».
Что касается болезнен­ных наказаний, то в    порядке убывания по «чув­ствительности» они рас­полагались так: кнут, пле­ти, шпицрутены, батоги, палки, розги.
Били всех — крестьян, работных людей, священ­ников, архимандритов, бо­яр, сенаторов. В царство­вание Елизаветы две знат­ные дамы — Лопухина и Бестужева — были биты кнутом публично, после чего им вырезали язык. В 1754 году Елизавета от­менила смертную казнь— ее сохранили только для государственных преступ­ников (вспомним декабри­стов)! После этого указа наказание кнутом превра­тилось в высшую меру наказания. Число и коли­чество ударов зачастую не регулировалось. Палач имел возможность засечь насмерть или за взятку  превратить истязание в шутку. Кнут — за убий­ство. Кнут — за непослу­шание отцу, за блуд, за противоестественные поро­ки, за сквернословие, за торговлю старым плать­ем, за выбрасывание на улицу сора и помета, за нищенство...
Вместе с кнутом при­менялась двухвостая, а с середины XIX века треххвостая плеть.  Били    плетью солдатку, оставившую своего новорожденного младенца без присмотра, били за подачу запрещен­ных жалоб, за «наговор на воду».
Начало XVIII века обо­гащает карательную прак­тику шпицрутенами. Под шпицрутенами гоняли сквозь строй и за участие в крестьянских, волнени­ях, и за побег с места рекрутского набора, за идо­лопоклонничество, черно­книжие, легкомысленные слова о Боге и святых, за кражу, за развратное поведение.
В том же веке закон вводит розгу. Розгой сек­ли по приговору судов, по усмотрению админист­ративной власти, по при­казу педагогов и воена­чальников, по желанию помещиков. Но больше всего секли по указанию полицмейстеров, которые на местах представляли правящую Россию.
Кнут дожил до 1845 года. Шпицрутены были отменены в 1863 году. Плети окончательно вы­шли из употребления только в 1903 году. По­следними   исчезли   розги.
В. КИШИЛОВ. Рисунок В.Владова

Комментариев нет:

Отправить комментарий